Чтение онлайн

Предчувствуя возможные обвинения в симпатиях к русификаторству и «единой неделимой», Д. Лебедь называл шовинизмом и другую крайность. Приведем его слова целиком: «Утверждать сейчас, что на Украине уже можно и должно делать ставку на ассимиляторство, на преобладание русской культуры, как культуры экономики, как культуры техники, а не украинской культуры, как культуры деревни, было бы, несомненно, самым настоящим шовинизмом, а не марксистским разрешением вопроса, независимо от того, какая культура победит в дальнейшем развитии социализма» [978] . (Наиболее важный момент выделен мной. – А. М.)

Если охарактеризовать «теорию» в целом, то можно сказать, что она имела все черты модернизационного проекта в национальной сфере, хотя Д. Лебедь и не считал, что партия должна рассматривать вопросы экономики и национальной политики в смысле их активного синтеза и использования в интересах друг друга ради достижения именно национальных целей. Партия не должна была помогать русской пролетарской культуре, но это даже не было нужно. Оставить «все как есть» и признать прогрессивность победы города над деревней означало оказать молчаливую поддержку русскости (естественно, в ее интернациональном, пролетарском виде) – ведь социалистическая экономика сделает все сама – и даже подразумевало сочувствие неизбежной победе «русского конкурента». Недаром Д. Лебедь говорил, что такая возможность пока не сложилась.

Как покажет недалекое будущее, ряд положений «теории» будет подтвержден практикой. Социалистическая модернизация экономики и общества оказалась связана с русской культурой. В то же время было бы явной натяжкой называть Д. Лебедя каким-то русским националистом и русофилом, каким его пытаются изобразить украинские националисты. Он не мыслил национальными категориями, и не утверждение общерусской идентичности или общерусского сознания было его заботой. Эти понятия были после революции непопулярны. Д. Лебедь рассуждал так же, как и большинство российских большевиков, полагавших, что партия не должна искусственно «возрождать» или создавать на пустом месте национальные культуры, пусть «даже пролетарского толка» [979] . Кстати, он не был первым, кто публично высказывал сомнения в целесообразности широкой украинизации. Еще в ноябре 1920 г. Г. Зиновьев, занимавший пост председателя Исполкома Коминтерна, выступая на V конференции КП(б)У, предлагал ограничить употребление украинского языка только селом. «В конце концов, – говорил он, – через ряд лет победит тот язык, который имеет больше корней, более жизненный, более культурный». Но поскольку большевики не могут стоять в стороне от культурных вопросов, они должны «показать украинской деревне, что советская власть ей не помеха говорить и учить своих детей на каком угодно языке» [980] .

Разумеется, воплощение «теории» на практике не прекратило бы процесс строительства украинской нации. Для этого понадобилась бы осознанная, наступательная, рассчитанная на длительную перспективу программа в национальном вопросе, напрямую связанная с программой широкого экономического строительства, и подключение к ее осуществлению всей мощи государственной машины, что в условиях коммунистической России было нереально. Но оно могло значительно затормозить украинское нациостроительство. Этому способствовали бы само экономическое развитие, улучшение хозяйственной ситуации, втягивание села в тесные связи с городом, социальное переустройство общества. И тогда просто бы не возникло вопроса об иной, альтернативной русской, культуре экономического развития. Но налаживание таких связей было делом непростым и требовало много времени, которого большевики не имели или же считали, что не имели. Союз с крестьянством им требовался немедленно.

К тому же при осуществлении «политики невмешательства» в действительно имевшее место противостояние культур и национальных мировоззрений все, связанное с украинской культурой, языком и т. п., автоматически было бы отброшено в сторону и отдано на откуп национальному движению. Возможные антибольшевистские выступления, возникнув на почве социально-экономического недовольства, могли приобрести национальную окраску. Допустить этого большевики не могли. Поэтому достаточно реальные и прогрессивные с модернизационной точки зрения, а главное – объективно отражающие истинное положение вещей «теории» «борьбы культур» в российском варианте оказались не нужны и «преданы анафеме». В партии возобладала другая точка зрения на проблему взаимоотношения украинского и русского национальных начал, и решение национального вопроса в 1920-х гг. осуществлялось путем повсеместного утверждения украинскости в виде политики украинизации.

Не будем останавливаться на ней подробно и рассматривать ее ход и результаты. Политика украинизации была шире обычной коренизации госаппарата управления и даже создания местных пролетарских кадров, как это было в подлинно национальных республиках. Украинизация означала окончательную победу украинского национального проекта и его утверждение в массах. Под ее крылом окрепло, развернулось и заговорило во весь голос так называемое украинское «культурное возрождение», то есть разнообразная деятельность национального движения. Оно было бы невозможно или весьма затруднительно без прикрытия официальной политикой поддержки украинского языка и культуры. Но значение политики украинизации для судеб украинского национального строительства состояло еще и в том, что работу на этом фронте повела партия, используя при этом всю мощь государства. И вклад партии в дело строительства украинской нации не меньший (и даже больший), нежели непосредственный вклад в него украинского движения.

Но то, что большевики ограничили себя лишь украинским вариантом национального развития населения УССР, сужало им поле для маневра. Активность беспартийных адептов национального движения, украинские настроения в партии, в которых были замечены не только выходцы из УКП(б) и УКП, сигнализировали о том, что партии не остается ничего иного, как обратить на украинский вопрос более пристальное внимание, использовать его в своих интересах и разбить националистов на их же «поле» их же «оружием». Или в противном случае оказаться перед перспективой длительного противостояния украинскому национализму – до тех пор, пока большевикам не удалось бы установить прочные экономические связи между городом и селом. А учитывая «особенности» экономической политики большевиков и их отношение к селу как к неиссякаемому источнику средств, достичь этого в ближайшей перспективе было бы проблематично.

Интерпретация большевиками украинского вопроса, равно как и их вклад в строительство украинской нации, – предмет для особого исследования. Отметим лишь, что использовать украинский язык и вообще выступать за национальное развитие населения бывшего Юга России в украинском варианте (в известной мере вынужденно) большевики начали еще в ходе Гражданской войны. Уже резолюция ЦК РКП(б) «О Советской власти на Украине», принятая ноябрьским (1919 г.) Пленумом ЦК РКП(б) и утвержденная на VIII Всероссийской партконференции, обязывала членов партии «всеми средствами содействовать устранению препятствий к свободному развитию украинского языка и культуры» и «превратить украинский язык в орудие коммунистического просвещения трудовых масс» [981] .

Укрепить советскую власть в пораженной разрухой стране, с неработающими заводами и экстраординарными способами экономической связи города и села (при помощи разверсток и реквизиций) только экономическими средствами было затруднительно. Надо было устранить любые поводы для возбуждения недовольства. Приближение власти и партии к населению, придание им украинского облика, поощрение развития украинской культуры, полагали большевики, стало бы внеэкономическим рычагом установления смычки города и деревни, нейтрализации антисоветской активности интеллигенции. Этот курс вырабатывался на X, а затем на XII съезде РКП(б).

Укрепление государственных институтов Украинской республики, появление связанных с ней новых социальных групп (см. главу 4), а также курс на коренизацию партийного, советского аппарата, профсоюзов, комсомола (бывший и ответом на националистический вызов, и решением национального вопроса в международном масштабе) пробуждал к жизни феномен, который следует назвать фактором государственности.

Наличие украинской советской государственности заставляло многих коммунистов, даже не являвшихся националистами, действовать исходя из ее интересов и отстаивать ее права, а тем самым (что, кстати, крайне немаловажно) и свои личные полномочия. А интересы республик не всегда полностью совпадали с интересами центра. Более того, они уже по определению во многом были противоположны, так как и центр, и республики оспаривали одни и те же полномочия. Поскольку республики были построены по национальному принципу, то все конфликты и противоречия между ними и центром могли прикрываться национальным вопросом и трактоваться как противостояние между «ленинским решением национального вопроса» и проявлениями «великодержавных настроений и тенденций».

Украинские настроения в партийной организации питались соками из двух главных корней. Первый «корень» – национальный, в основе него лежали требования создать такие условия, при которых национальное развитие украинского народа осуществлялось бы наилучшим образом. Национальный момент во главу угла ставили те коммунисты, которые были связаны с украинским движением организационно (как боротьбисты и укаписты) или духовно (как возникавшие в КП(б)У группы). Другим «корнем», дававшим «питательные соки» украинским настроениям, стала государственность Украины, превратившаяся в мощный фактор генерирования местнических тенденций украинского партийно-советского руководства.