Чтение онлайн

Резко, остро, ярко, неистово, на грани возможного — каждым движением, похожим больше на высверк пламени на разящем полумесяце ятагана, отталкиваясь каблуками сапог от земли и устремляясь всем существом в бездонный сияющий мрак неба! Один неуловимый жест — и в руке юноши зажата сталь уже вполне осязаемая, а серебристый мазок падающего метеора по бархатному полотну торжественного вечера, — внезапной молнией с глубокого ясного неба вонзается смертоносным жалом в песок у его ног.

Вздох — взмах, разворот! И еще один холодный цветок расцветает короткой вспышкой у самых узких мысков впивающихся в розовый песок сапог, чтобы позвать за собой прочих собратьев…

Разворот, пируэт, защита! Не Аленький цветочек, греза желания, до сих пор не превзойденный от Гранады до Магриба во дворцах на ложе их владык, но — в звенящий натянутой тетивой миг обрушившейся тишины — Ас-саталь, Звезда!.. Упал на колено в центре пылающей каменной чаши, и если левая его ладонь была в предельно ясном жесте раскрыта и обращена вверх, то правая — сжимала клинок в столь же ясной готовности к бою. Кругом у его ног с обманчивой невозмутимостью чуть подрагивали 13 метательных листов…

Аман плавно распрямился, — и язычок огня почти угасшего костра вновь лизнул сухую ветвь, набирая силу. Взгляд юноши прошел по замершим воинам, царственно кивнув их восторгу, как единственно должному и подобающему, и обратился к князю. Амани отступил на шаг и вогнав подаренный им кинжал в ножны у пояса, повел стрелами ресниц, склоняя голову, как ветвь клонится над водой под тяжестью пышных соцветий и темные воды мерно колышутся, отражая в себе зарево.

К этому мигу стояли все, кроме Амира, сжимавшему чашу в своей руке так, будто висел над пропастью, а чеканная ножка сосуда — последнее, что удерживает его от падения… Конечно, в недавнем обнадеживающем порыве откровения Аман поделился с ним идеей танца о Мансуре и что собирается танцевать с кинжалом. Князь Амир безоговорочно верил в своего Нари, который был в своем искусстве не просто мастером, но художником, идеально умевшим почувствовать и отразить условия как места, так и времени. Аман вполне мог знать о ритуальных танцах мужчин, танце с мечом, ведь те же арда, аль-бара, хафиф других народов и кланов — не являются тайной. В задумке Амани он увидел едва ли не указующий перст: специально выдумывая способ ввести его в клан, инициировать как равного среди них мужчину, воина и брата — невозможно было отыскать лучший и за добрый десяток лет раздумий!

Однако, спокойно смотреть, как вокруг кружащегося юноши в воздухе тонко поют разящие жала ножей… Это было немного чересчур даже для его стальной выдержки! Амир с усилием перевел дыхание, поднимаясь и протягивая руку навстречу его негасимой пламенной звезде: еще считанные минуты назад он был уверен, что нет никого прекраснее этого мальчика, но Амани — со скулами, тронутыми легким румянцем, чью грудь под черным шелком рубашки вздымает участившееся дыхание, а губы на точеном лице в обрамлении клубящегося облака волос — пылают будто после поцелуя… Будь милосерден ко мне, Аллах! Один клинок уж точно вошел сегодня прямо в сердце.

В то же мгновение, возвращая от грез на бренную землю, казалось, сами остывающие от дневного зноя скалы взорвались слитным торжествующим ревом, хлопками и восхищенными выкриками. Аман ступал по ним, как по ступеням к трону, и точно следуя одной, лишь ему различимой нити. Не разрывая взглядов, Амир принял его ладонь в свою, и поднимая выше соединенные руки, чтобы их видели все — снял тяжелый перстень с пылавшим алым огнем камнем, бережно нанизывая его на тонкий палец юноши.

Алый бриллиант словно вспыхнул на его руке от нового всплеска одобрительных и восторженных выкриков! Сжимая до боли ладонь юноши, Амир не отпустил его, усаживая рядом с собой. Какой-то мальчик тут же протянул танцору душистую чашу, и прежде чем исчезнуть в тени, обдал изумленно зачарованным взглядом… Аман купался в них, губкой впитывая упоенный экстаз его нового дома от его неистовой пляски.

Всякое было в его жизни, а такого еще не было! Он внимательно, и где-то взволнованно, оглядывал ущелье, понимающе улыбнувшись Кадеру, который вернулся на свое место, ласково уложив рядом неразлучный уд. Благодарно качнул головой суровым вожакам разведчиков Хиссеину и Салеху, без мастерства обращения с метательными ножами которых, нынешняя феерия потеряла бы половину себя. Почтительно поклонился задумчиво оглаживающему бородку, глядя на него, Седому Лису Фархаду, плечом чувствуя близость крепкого плеча князя Амира. Усмехнулся в ответ покрутившему головой со звонким щелчком пальцев Сахару — трое ножей были его… Пожалуй, еще ни одна его ночь не кипела такой страстью, не била в высь фонтаном жизни, брызжущим вокруг себя искрами хмеля!

Лишь одно облако посмело омрачить горизонт: обводя оценивающим цепким взглядом ожившие стены Чаши Собраний, чуть правее князя Амира черные очи споткнулись о приснопямятного Джавдата, и тех, кем он окружил себя. Знатный родственник, что-то говорил скрытому мраком собеседнику, гневно и зло кривя губы…

Аман слегка наклонил голову и отвернулся, продолжая следить из-под ресниц за беседой, увы, не различимой посреди шедшего своим чередом пира.

— Нари?… — Все еще касавшийся его запястья Амир не мог не почувствовать напряжения юноши.

— Он предаст тебя!!! — вдруг вырвалось само собой.

Мужчина отвернулся к другому своему соседу, слева, и лишь Амани мог уловить его слова:

— Я знаю!

Как и крепкое признательное пожатие.

Первым, что по пробуждении увидел Аман, был, сияющий алым в ореоле из золота солнечных лучей, перстень у себя на руке, и поднес его к глазам, задумчиво любуясь на неповторимую игру граней… Красный бриллиант, каких не наберется и десятка во всем мире!

Но суть даже не в том. Юноша опустил руку, бездумно вертя перстень на пальце, пришедшийся на удивление впору, и об этом тоже стоило подумать: Амир опять втайне готовил для него подарок, от которого остается лишь глубоко вздохнуть, потому что никакие слова не идут на ум — ни достойные, ни недостойные? Кольцо…

Ему дарились драгоценности — много и часто, как признанному фавориту. Само собой перстней и колец среди них было достаточно, но вспомнился почему-то лишь один, когда грозный наместник бросил ему царственный рубин — символ королевского достоинства и любовной страсти, камень Четвертого Неба, сотворенный из света сердца Создателя, которое есть абсолютная любовь… — как бросают корку надоедливому попрошайке!!!

Гнев Небес разумеется, не придавал значения силе самоцветов, кинув первое, что подвернулось, но горный князь, помимо прочего, будучи еще ученым, читающим по звездам, — не мог не знать, что дарит камень, призванный хранить ясность рассудка и отгонять силы тьмы, сторицей возвращая зло пославшему его недругу, символ красоты и непобедимости, — но так же любви и постоянства… Камень, который без опасения могут носить лишь равные ему по чистоте и твердости.

Аман повернул перстень, читая на широком золотом ободке: «неодолимый», «несокрушимый», «неукротимый»… И улыбнулся лукаво: так вот каким ты видишь меня, мой господин князь? Есть чем гордиться, ибо ты прав — я не сдаюсь!

Алая звезда на пальце пылала, как и сердце в груди сейчас, и следуя безотчетному порыву, юноша на доли мгновения прижался губами к горящему в цепких коготках оправы камню: таких даров не дарят для забавы, и возможно только одно — принять вызов!

Ощущая необыкновенный подъем сил, Амани наконец-то соизволил покинуть постель, где-то на периферии сознания с неудовольствием и беспокойством отмечая затянувшееся отсутствие Тарика, обычно более чем внимательного ко всем его нуждам. В свете этого обстоятельства, прежде всего следовало сделать две вещи — уделить внимание всеми покинутой вчера обозлившейся Баст и… отыскать себе завтрак! Последнее на его памяти тоже случалось впервые.