Чтение онлайн

– Я не помню корабля, – ответил Бенджи.

– Ничего. Такое бывает из-за пара над Великой Рекой. Еще вспомнишь, – Панчо почесал подбородок. – Знаешь, я думаю, что это может быть нашим естественным механизмом. Ну, в организме, понимаешь?

– Не совсем.

– Ну, как сон или ходить в туалет. Все, что задумала для нас природа, происходит естественно и безболезненно. Вот, например, перелом руки. Боль ведь чувствуешь не сразу. Болевой шок дает тебе время унести свою задницу подальше от опасности.

Панчо закурил.

– Чудеса природы. Думаю, со смертью то же самое. Природа сделала так, чтобы мы не терзались мыслями, мол, «как же так» или «что будет с моими родными?». Просто БАМ! – Он хлопнул в ладоши. – И в один прекрасный момент ты здесь. Без воспоминаний. Без соплей. С четким пониманием того, что ты теперь жмурик.

Паккард промчался мимо указателя «Герника-Лумо». Сразу за ним начиналась ивовая роща, деревья в которой, сплетаясь еще зелеными ветвями, образовывали самый настоящий туннель. Проглядывалась пожелтевшая чахлая трава, которой еще хватало сил держаться на каменистой почве. Сразу за ивовым туннелем показались дома в два-три этажа, сложенные из желтого кирпича, накрытые красной черепицей. Они стояли друг напротив друга, оставляя узкую полоску брусчатой дороги, которой едва бы хватило для двух машин. За ними часовня и слабоосвещенная площадь с фонтаном. Паккард остановился чуть поодаль.

– Смотри, – Панчо указал пальцем в окно с пассажирской стороны.

На площади были люди. Немного. Человек семь. Точнее Бенджи сказать не мог, в полумраке трудно было разглядеть.

– Вот, что бывает после карнавала, морячок.

Бенджи хорошо знал, на что похожи люди с площади Герника-Лумо. Откуда-то из недр памяти разум извлек образы отощавших людей с впалыми щеками и синяками под глазами. С нервно бегающими зрачками, которые избегают прямого твердого взгляда. Так смотрят шакалы или гиены, нападающие лишь стаей, сзади. Или, по крайней мере, на слабого. С этого расстояния нельзя было разглядеть язв на их телах, но характерные почесывания не оставляли сомнений в том, что они есть.

Люди с площади Герника-Лумо выглядели как морфиновые наркоманы. Они держались вместе, стаей, никогда не сближаясь друг с другом, оставаясь одиночками, готовыми в любой момент предать или сбежать.

– Жуткое зрелище. Люди, подсевшие на Надежду.

– Надежду? – переспросил Бенджи.

– Оставь надежду всяк сюда входящий… Неужели не слыхал? – усмехнулся Панчо Домингес. – Здесь нет надежды, парень. Нигде, кроме как в центре Улицы Убитых. На параде. Там ее производят в промышленных масштабах. Большая часть тех, кого ты видел в толпе, иссохнут и помрут. Единицы, самые крепкие уберутся и уцелеют. Затем собьются в стаю, как бездомные собаки и начнут охотиться на себе подобных. На тех, в ком осталась хоть капля наркотика.

Панчо снова закурил.

– Однажды я видел, как уцелевший после парада паренек нарвался на группу таких, как эти, – сказал Домингес и глубоко затянулся. – Они задрали его как крольчонка. Ошметки алебастровой крошки были разбросаны по всему кварталу.

Бенджи понял, что так на Улице Убитых выглядит смерть. Статуи из камня, глины или, как в случае с гейшей, из стекла. Это было удивительно и ничуть не страшно. Ведь обратиться в статую, как в древнегреческих мифах и лежать в грязи с выпущенными наружу кишками – вовсе не одно и то же. Почему он подумал про выпущенные кишки?

Иссохшие – так на Улице называли тех, кто подсел на Надежду и кто был на площади Герники в эту ночь. По одному или по двое, заняв окрестные лавки и парапеты. На них не было зимней одежды, но казалось, это не сильно их беспокоит. Мужчины и женщины спокойно сидели под снегопадом, коротая ночь во сне или бесцельной игре в гляделки со спустившейся тьмой.

Мужчина лет сорока, с пышной неаккуратной бородой и выразительными черными глазами сидел к машине ближе всех. Рядом с ним сидела женщина, заплетающая его бороду в аккуратные темные колоски. В тот момент, когда Паккард двинулся дальше, мужчина словно сделал над собой усилие – поднес тощую руку ко рту, поцеловал ладонь и послал Бенджи воздушный поцелуй.

Нет-нет, ему не показалось. Поцелуй предназначался именно ему. Бенджи почувствовал это всем телом в тот момент, когда легкий бриз догнал автомобиль, ворвался в одну из щелей и обдал Бенджи гнилостным запахом. Запахом разложения и смерти. Везде одно и то же. Как бы смерть не выглядела в бесконечных мирах, какой бы не казалась безобидной и возвышенной, она везде пахнет одинаково.

Они проехали два квартала на север от площади, оставив голодную стаю позади и уперлись в тупик – двухэтажное здание в конце улицы с «Аптекой Хуана» на первом этаже и жилыми комнатами на второй. Оно было истрепано временем. На стенах облупилась краска, оголив кирпич, который тоже стал разрушаться от вездесущего времени, превращаясь местами в желтую крошку, местами в белую пыль. Вывеска давно выцвела. И если бы не окантовка букв, некогда черная, все еще проступающая на неровной поверхности, надпись вряд ли была бы различима. Витрины были разбиты. Зияющие дыры наскоро забиты досками, лишь стекла второго этажа остались нетронутыми.

Мужчины поднялись наверх и вошли в квартиру. Жилище Панчо было типичным для холостяка, хотя и аккуратного. Минимум мебели. Диван да два кресла, направленные на старенький телевизор. У двери ожидала одинокая вешалка, на которую Панчо повесил пальто. На кухне маленький стол, плита и холодильник, наполовину набитый суррогатами, наполовину пивом. Так жил Панчо Домингес. Жил давно и без сожалений. Хотя порой и на него находили жалость к себе, непреодолимое чувство одиночества, бессилие.

В такие моменты он старался изменить свою жизнь. Оглядывал ее как бы свысока и плевал, как плюют алкоголики, намереваясь завтра же бросить. В одном из таких порывов он купил два ковра. Большой и совсем маленький. Большой – с японским орнаментом и иероглифами, символизирующим перерождение – он положил в гостиной. Маленький – прорезиненный, с тремя подсолнухами – в ванной.

Он совершил покупку незадолго до того, как встретил Бенджи. В один из дней, когда шнырял взад и вперед по Улице Убитых, ища в себе силы покончить со всем этим. Ища силы просто войти в толпу. Забыться в бесконечном, но чужом веселье. Принять в себя столько Надежды, сколько сможет. Или, по крайней мере, столько, сколько нужно для того, чтобы в момент, когда его дряблое отощавшее от наркотического экстаза тело окаменеет на мостовой, в нем оставалась надежда. Надежда на то, что дальше ничего нет. А значит, страданья наконец окончены.

Панчо нырнул в холодильник и достал две холодные бутылки пива. С щелчком открыл их и протянул Бенджи.

– Это не совсем то, что нужно тем, кто промерз до костей, но больше у меня ничего нет. Нет ни чая, ни чайника. Господи, я уже и забыл, каков чай на вкус.

– Ничего, – ответив Бенджи. В доме было тепло. Нескольких минут хватило, чтобы отогреться.

Он сделал несколько глотков. Пиво приятно обожгло горло.

– Так почему ты меня оттуда вытащил?

– Откуда?

– Из толпы. Там, на карнавале, параде или как его там?

– А знаешь, не могу пройти мимо чужого горя, – оскалился Панчо. Этот оскал он считал добродушной улыбкой. Одна на все случаи жизни. Другой у него не было. Не нравится? Катитесь к черту.

– А если серьезно?

– Давненько я сижу здесь без дела. Понимаешь, я вроде как не местный. Попал сюда много лет назад и никак не выберусь обратно. Уже хотел принять кой-какие меры, но тут увидел тебя. Так что считай, что тебе просто повезло. Попал в то место и в то время. Встреть я тебя за день до или после, кто знает, может быть прошел бы мимо, – Панчо злобно засмеялся.