Чтение онлайн

— Кстати, Вик, у тебя есть последняя лекция? — прогундосила Светка, перебирая свои бесконечные тетрадки. — Я куда-то задевала конспект, а там говорили, что…

— Привет.

Мы обе замерли, в одинаковом оцепенении подняв глаза вверх. Саша выглядел совершенно спокойным и, как ни в чем ни бывало, поставил перед Светкой стаканчик с горячим чаем.

— Это т-тебе. Выздоравливай.

Он повернулся и пошел к своему месту, прежде чем она успела прошелестеть нечто похожее на «спасибо».

— Вика… что это было?..

— Стакан с чаем, — улыбнулась я. — Он принес тебе чай.

— Это… — по лицу Светки было сложно понять ее эмоции: слишком широкий спектр — от полного испуга до вселенской радости. — Ты понимаешь, что он сделал?

— О, Господи, — засмеялась Алиса, как и мы, уставившаяся на несчастный стаканчик. — Не иначе Меркурий с Венерой столкнулись! Пей, а то остынет!

На глазах Светки появились слезы.

— Вот они все думают, что нам нужны цветы. Или конфеты там. Или Париж и прогулки под луной, — она закрыла лицо руками. — А на самом деле хватит и такого. Это ведь… просто забота… в чистом виде.

— Меня сейчас стошнит, — застонала Алиса и отвернулась. Я бросила на нее неодобрительный взгляд.

— Надеюсь, ты не побоишься его поблагодарить?

Светка обернулась назад и с улыбкой посмотрела на внезапно зардевшегося Сашу.

— Нет. В этот раз — точно не побоюсь.

«Встретить ее тут — настоящая неожиданность. Я много о ней слышала, но не сразу узнала — в последний раз видела ее на концерте, когда она прыгала под сценой, вопя и хватая за ноги «молодого рок-бога», как писали о Валере в университетской газете. У девочки запали глаза, она настолько похудела, что теперь не меньше похожа на покойника, чем ее возлюбленный безмозглый музыкантик. Хм, удивительно! Откуда во мне столько желчи?! Ее ведь можно понять — потерять любимого человека тяжело.

— Здравствуй.

Она подошла ко мне вплотную, ее глаза, под которыми залегли синие тени, горели пугающим, опасным огнем.

— Это ты. Это ты! Я знаю!!! Я все знаю!

— Не понимаю, о чем ты. И почему обращаешься ко мне в таком тоне.

В чем дело? Что она несет?

— В каком тоне?! Да я… ты, чертова сука! Я знаю, что это ты убила Валеру!

Кого убила? Я кого-то убила?

— Так, погоди, давай разберемся. Как тебя зовут? — спокойно отвечаю я, уже слыша легкий звон в ушах — адские бубенцы твоей кареты, твоего приближения. — Кажется, ты Оля, да?

— Я тебя уничтожу! — девушку начало трясти, по щекам покатились слезы. — Всем расскажу! Все должны знать!!! Ты же не человек, нет, тебя надо посадить в клетку, как какую-то уродливую тварь, и никогда не выпускать!

— Оля, ты не понимаешь, о чем говоришь, — продолжаю я, боковым зрением замечая твою призрачную фигуру. — Давай успокоимся. В чем ты меня обвиняешь?

Она стиснула кулаки, уже готовая броситься на меня, но, видимо, все же немного побаивалась.

— У меня есть доказательство! Я могу доказать, что это ты спала с ним, и ты же убила его! — девушка брезгливо поморщилась. — А этот мальчик… Стас? Стаса — тоже ты?!

Ты стоишь совсем рядом со мной, я слышу на щеке твое холодное дыхание. Понимаю, что ты пытаешься сказать мне. Да, я тоже хочу этого.

— Так, думаю, тебе пора успокоиться и объяснить, в чем ты меня обвиняешь. Ничего не понимаю, — я протянула ей руку. — Идем.

Оля отступила на шаг назад.

— Я никуда с тобой не пойду!

Я поворачиваю голову и встречаюсь с тобой взглядом. Твои глаза, как обычно, горят желтым во тьме, как два потусторонних огонька. Ты улыбаешься, и значит, мы снова, как сто лет назад, думаем об одной и той же опасной шалости.

— Что ж, нам вовсе не обязательно куда-то идти, — соглашаюсь я, рука в кармане обхватывает рукоятку длинного ключа от подъезда. — Мы уже пришли».

Все, что происходит со мной последние две недели, — какой-то бредовый сон. Мое существование стало совершенно бессмысленным — я хожу на пары, но ничего не запоминаю, ем, сплю, разговариваю, но больше не чувствую того, что поэт мог бы назвать «вкусом жизни». Только сейчас я по-настоящему стала понимать смысл слов Кирилла — действительно, мой мир замкнулся на Алисе, сузился до невероятных размеров, стал похож на болезненную одержимость. И самое страшное — я не могу никому об этом рассказать. Меня душит смущение и ужас от одной мысли, что кто-то об этом узнает — приоткроет занавеску, подсмотрит в замочную скважину, и вдруг поймет, что представляет сейчас собой сознание и душа Вики Ольшанской. Алиса, Алиса, Алиса. И больше ничего.

Идти домой не хочется. Вообще. Никогда. Видеть обеспокоенное лицо Кирилла, стоять перед ним, почти готовой объяснить, что происходит, но каждый раз отворачиваться и уходить — это выше моих сил. Сколько бы он ни просил поговорить, рассказать все как есть — я не могу и никогда не смогу. Правда убьет его. Скорее всего, убьет и меня тоже. Поэтому я покупаю бутылку вина, иду на берег общажного озера, и сижу там до самой темноты, пока пространство в голове не застилает все такой же осенний туман, что кружит над водой, и я не чувствую наконец желанного облегчения.

Я не могу описать свои чувства к Алисе никаким иным словом, кроме как «вожделение». Во мне нет ни теплоты, ни доверия, ни радости от встречи с ней — ничего из того, что должно сопровождать обычную, нормальную любовь к другому человеку. Да и как, скажите на милость, можно любить кого-то своего пола?! Это не укладывается в голове. Точно так, как и болезненная, липкая тяга к ней, желание прикоснуться, вдохнуть ее запах, поцеловать ее снова. Это ужасно. От этого хочется плакать, биться в истерике, разгромить полгорода, но в итоге ты просто пьешь вино на берегу, каждый день, чтобы хоть на несколько минут избавиться от ощущения висящей над твоей шеей гильотины.

Я много думала над природой бисексуальности. Некоторые ученые даже считают ее абсолютно естественным явлением, которое заложено генетически в каждом человеке от рождения. Может быть, они и правы. Иначе как бы мы знали, что вот в этих шортиках и в этой маечке ты выглядишь сексуальной, а вот это платье, хоть и идет тебе, такого эффекта не производит? Как бы мы могли любить себя и свое тело, если бы не были способны испытывать нечто подобное к человеку своего пола? Эти вопросы мучили и интересовали меня теперь больше всего на свете. И мои медитативные пьяные посиделки возле озера затягивались с каждым днем все дольше.