Унесенные за горизонт
Шрифт:
– Но ты ведь тоже сделала выбор. И даже раньше, чем я, - вдруг с горечью сказал он.
Теперь, когда Игорь был в тюрьме, у меня возникла мысль посоветоваться с Василием, но мне казалось, что он настолько меня презирает, что, приезжая в Бирюлево, избегает встреч со мной. Однако я ошибалась. Вскоре после посещения Лина Вася объявился - оказалось, о том, что со мной случилось, он узнал лишь накануне.
Мы ходили по знакомым нам дорожкам поселка почти до рассвета. Он слушал меня с сочувствием и почти не прерывал. Он не мог себе простить, что, будучи опытным партийным работником, не разглядел подлинное лицо афериста и поверил его россказням. Он знал, что судья добивается моего исключения из комсомола.
– Этого не будет, - сказал он.
– Я пойду на бюро комсомола и решу этот вопрос. Ты, конечно, жертва своей доверчивости, но Лин прав - с работы следует уйти.
Я спросила о семейных делах. Он вздохнул:
– Таня - хороший человек, но...
– и замолчал, а потом добавил: - Я вот хожу с тобой по старым дорожкам и все думаю: как я, да и ты тоже... как мы оба были глупы тогда!
А на другой день пришло письмо от Георгия:
«Получил твою “ядовитую записку” На меня она произвела впечатление очень скверное... И все же это не мешает мне поговорить с тобой по душам... Главное, на что я обратил свое внимание, на твой истерический крик о смысле жизни, о потере веры в людей, о том, что все видят, что ты кругом “жертва” и никто не помог?.. Вывод ты из этого сделала самый глупый, заговорила о смерти. Глупый потому, что если бы по такой причине уходили из жизни, то и жить было бы некому... А я поверил тебе, что ты “кругом жертва”... и поэтому посчитал своим долгом обратить внимание комсомола на твое положение. Сделал я это через газету “Комсомольская правда”. В свое время мы при ее помощи возвращали ребят из далекой ссылки, сосланных туда за смелую критику самодуров и бюрократов. “Комсомольская правда” одна из отзывчивых газет, которая занимается и личными переживаниями, и запутанностью комсомольца. О том, что газета занялась этим вопросом, говорит мне срочный запрос твоего адреса [18] ...»
18
Вскоре переписка заглохла, и о дальнейшей судьбе Георгия Ларионова я ничего не знаю.
Вася Минин, как и обещал, уладил дело с комсомолом, и вскоре в бирюлевскую ячейку поступила моя личная карточка без единой помарки.
Вечером мы вновь встретились с Иваном Васильевичем.
– Расскажите о вашем муже, - обратился он ко мне.
– Конечно, если это вам не тяжело.
– Нет, отчего же? Я вспоминаю о нем как самом светлом и чистом, что досталось мне в жизни и что так безжалостно было отнято судьбой! Начну с его стихов, посвященных мне:
Щепоткою расцвеченной сирени Глаза твои я не могу назвать. Любимая! В них слишком много тени Безумств, ума и мыслей невпопад.Я запнулась, вспомнив последующие страстные строки стихотворения. Сделалось как-то неловко читать их вслух. Иван Васильевич, заметив мое состояние, подумал, что я забыла продолжение.
– Нет, не забыла, но лучше прочтите их про себя, - сказала я и протянула ему текст, который всегда носила с собой.
– С удовольствием, но разрешите все-таки прочитать вслух:
Щепоткою. О, это было б грубо. В щепотке нету нежности любви. Когда же в кровь сцелованные губы В твоих глазах, как жизнь, отражены, Тогда ничем: ни кистью и ни словом Не передать горячий их испуг, Тогда нельзя сознаньем бестолковым Понять всех чувств меняющийся круг.– Как прекрасно это состояние выражено, — тихо проговорил Иван Васильевич и продолжил чтение «комментариев», в которых не совсем удачный юмор явно свидетельствовал о застенчивости их автора.
Губы! С которых хочется...
Пить поцелуй и видеть ДНО...
Губы, в которых таятся головокружительные пропасти беспамятства и недосягаемые для непосвященных вершины торжества.
– Не надо, не надо вслух, - смущенная попросила я.
Почему же?
– удивился Иван Васильевич, - ведь это так прекрасно и верно
Хороший друг
В конце июля я уже старательно готовилась к экзаменам в вуз. Литературой занималась в библиотеке «Москопищепромсоюза».
Надя Ушакова, красивая, живая и остроумная, всегда хорошо одетая, что в те времена бросалось в глаза, быстро и ловко расставляла на стеллажах книги, сданные читателями. Я же, по праву подружки, сидела за высоким барьером и, невидимая из читального зала, - на самом деле, небольшой комнаты с четырьмя столами - корпела над толстенным Белинским. Надя расставила книги, подошла к барьеру и с кем-то поздоровалась. Ей ответил такой звучный и красивый баритон, что, не дочитав предложения, я тут же отодвинула книгу и выглянула из-за барьера.
Посреди зала стояли двое молодых людей. Тот, что отвечал Наде, поразил какой-то нездешней красотой. Высокий, широкоплечий; на крупном, будто написанном нежной акварелью лице - ярко-красные губы. Черные волнистые пряди, разбросанные по высокому лбу, удивительно гармонировали с распахнутой курткой из черного бархата, а рубашка слепила белизной. Дополнял это великолепие не какой-нибудь обыкновенный галстук, а газовый бант вокруг шеи - тоже черный.
Привычным движением близорукого человека он надел очки и, придерживая пальцами дужку, уставился на меня.
– Илюша, Арося, познакомьтесь с моей подругой, - спохватилась Надя, заметив мой интерес к ее собеседникам.
– Она готовится в вуз. Хорошо бы ее тоже вовлечь в наш кружок.
Первым подошел худой юноша и протянул руку;
– Винников.
– Нечепуренко, - так же официально представилась я.
Красавец приблизился к барьеру и снял очки; увидев узкие, ярко-синие глаза, я сразу вспомнила свое невзрачное платье, исхудавшее после недавнего аборта [19] бледное лицо, гладко затянутые в незамысловатый пучок на затылке волосы - и успела подумать, что этот принц не для меня, хотя я вполне годилась на роль Золушки, правда, с большим жизненным опытом.
19
Я скрыла эту беду от родных, боясь, что меня отговорят: мама считала, что я нахожусь у Алексея, а он, что я у родителей. Так и сохранилась тайна. Хорошо, что врач знакомый все устроил, чуть не опоздала с этим. Больше меня с Игорем ничто не связывало.
– Арося, - назвался этот «рафаэлевский», по моему определению, человек. Я вяло пожала его руку:
— Рая [20] .
Для оплаты репетиторов по естественным наукам нужны были деньги, и по совету Нади я устроилась работать в одну из артелей «Москопищепромсоюза» фасовщицей.
В конце июля ночи сделались душными, я не высыпалась, весь день на ногах - такая уж мне досталась работа, а вечером бежала на занятия. Проходили они в небольшой комнате огромной коммунальной квартиры, где пахло тухлой рыбой и прокисшими тряпками. Преподаватель сидел на стуле с планшетом на коленях; исписанные формулами и схемами листы он передавал в партер, где мы, пять или шесть учеников, рассевшихся на полу полукругом, прилежно строчили в тетрадках, касаясь друг друга горячими локтями и роняя пот на страницы; вскоре, увлекшись уроком, репетитор тоже оказывался на полу - в позе турка. Гонял по всему курсу, до полного нашего изнеможения, добиваясь понимания и четкости в ответах [21] .
20
Впоследствии он рассказывал, что когда он знакомился со мной, то совершенно отчетливо в этот момент подумал: «Вот девушка, в которую я бы никогда не влюбился».
21
К слову сказать, я и по естественным наукам получила пятерки, так что физик даже спросил меня: «Почему вы пошли на юридический, у вас явные способности к физике и математике». А мне просто повезло с репетитором, который нас, абитуриентов, «натаскал».
Однажды Надя мне сказала, глядя на очередной пухлый том в моих руках:
– Ты получишь гораздо больше для своих экзаменов у нас в кружке. Между прочим, им руководит Эмиль Блюм.
– Кто это?
– Литературовед, критик, и очень известный! А еще туда ходит Арося. Помнишь, я тебя знакомила?
– Мне-т что? Подумаешь!
– буркнула я.
Блюм, знаток литературы и классической, и советской, превратил наши занятия во что-то такое важное и нужное, что мы и часа пропустить не хотели. Он был настоящим кладезем знаний; с жадностью припав к этому источнику, я почерпнула такую массу фактов и сведений, которых никогда бы не нашла в книгах [22] . Он сделался настоящим другом для всех нас, и особенно для тех, кто обладал несомненным талантом. По общему признанию, первым поэтом считался Арося.
22
И которые так пригодились при сдаче экзаменов! Я оказалась одной из немногих, кто при поступлении в вуз получил по литературе «пять»