Чтение онлайн

Сбледнувшая фейка дрожащими руками открыла ящик стола, достала оттуда какие-то бумажонки и протянула декану, упрямо глядя в пол.

Черт их схватил, развернул и прочел вслух:

— Сорта зачарованной малины. Сочувствие, Отвага, Глупость, Чрезмерная глупость, Отчаянность, Вожделение, Тупость, Страсть, Исследовательский инстинкт, Мыслитель, Божественность… — он остановился, а после ласково так:

— Лепесточек, зеленюшечка ты моя, а я тебя УБЬЮ! УБЬЮ, ТВОЮ МАТЬ, И ПОД ЭТОЙ МАЛИНКОЙ ПРИКОПАЮ!

И я как-то даже не удивилась, когда фейка юркнула под стол да там и затаилась. Нет, я вовсе этому не удивилась, зато я глубокомысленно заметила:

— Удивительное дело, Владлен Азаэрович: в то время как прирожденный философ способен планомерно загнать противника в угол, вы собеседников загоняете исключительно под стол. Интересно, к чему бы это?

— К дождю, — брякнула из-под стола Лепесток Фиалковна.

В помещении раздался отчетливый скрежет зубов, а после черт простонал:

— Приведи ты ее в норму! У меня триста чертей топчутся перед общагой, без возможности вселиться! Им что, ночевать под открытым небом?!

— Ага! — радостно сообщила я.

Черт прикрыл глаза, медленно, протяжно так выдохнул и очень сдержанно приказал:

— Приведи это в норму, немедленно!

Под столом завозились, и феечка — осторожненько так — протянула:

— Двенадцать часов воздействия…противоядия нет. Прости…

И стало тихо. Так тихо, что, когда в небе громыхнул гром, я все рулады раскатов расслышала — здорово так.

— Хорошо, — отчаянно сдерживаясь, выдохнул декан чертового факультета, — варианты?

— А ты уговори ее, может, подпишет? — робко предложила фея.

— Да счас! — заявила я, и метла со мной полностью была согласна. — Там помесь хлева со свинарником, самогонный аппарат и вонь прямоходящая!

— Какая вонь? — переспросил черт.

В небе опять громыхнуло, потом сорвались первые крупные капли дождя. На лице декана вновь поселилось зверское выражение, и он прошипел:

— Дождь! Потрясающе! А завтра у меня половина студентов с воспалением легких будет!

И мне вдруг как-то жалко так чертей стало. Вот очень-очень жалко, а тут еще дождь и… и метла. Вот она со мной тоже была солидарна, и я сказала:

— А давайте сюды вашу бумаженцию.

Владлен Азаэрович сначала явно ушам не поверил, а потом схватил какую-то папку, метнулся ко мне, сел рядом, достал стандартный лист-разрешение на заселение, разместил на папке и ручку достал…

Дождь между тем усиливался, а я почему-то спросила:

— А где хвост покажете?

— Что? — прошипел он.

— Хвост, — говорю, — вы не дали штаны снять, а там хвост. Я просто-таки спать не смогу, если не узнаю, где он, — и придвинувшись ближе к декану, я жарко прошептала:

— Покажете, а?

Владлен Азаэрович закрыл глаза секунд на пять, ме-е-е-е-едленнно выдохнул, посмотрел на меня, улыбнулся и ласково так:

— Конечно, Стасенька, обязательно покажу. Я тебе все покажу — гораздо больше, чем ты способна увидеть — ага? А сейчас будь хорошей ведьмочкой — подпиши листочек.

— Уау, — восторженно выдохнула я.

И подписала. Ага. Так и написала: "Санкционирую заселение в чертовое общежитие на денек".

— Какого… — прошипел кто-то над ухом.

— Не мешай — расписываюсь, — заявила я, ставя размашистую подпись.

И вот все время, пока я расписывалась, этот скрежетал и скрежетал, и…

— Нате, — я протянула листок Владлену Азаэровичу, — живите и помните о моей доброте.

После чего обняла метлу и… завалилась спать. Прямо там. Просто хотелось очень. И хорошо было, и чувство такое на душе — доброты и милосердия и…

И нас с метлой обеих вдруг ка-а-ак понесло куда-то вниз, а потом вверх, вбок и на диван. Только не этот, а какой-то другой. Красный такой, с золочеными ножками и подлокотниками, а еще тама был мужик.

Такой мужик!

Здоровый, широкоплечий, черноглазый, темноволосый. Нос у него оказался такой… выдающийся, морда — ух, ну, и зверская же. И росту, главное, росту превеликого. А уж тело-то, тело до штанов до самых голое и… лысое такое. Такое лысое-прелысое, разве что руки волосатые, а так — ну, весь лысый.

— Здравствуй, Стасенька, — сквозь зубы и при этом пристально наряд мой разглядывая, произнес этот мужик.

И таким он мне вдруг знакомым показался. Только что-то тут было не так.

Я отпустила метлу, и та вдруг исчезла. Странно, но не суть. Села, внимательно глядя на мужика, потом подперла кулаком щеку, продолжая сосредоточенно разглядывать, и честно призналась:

— Слушай, ты какой-то лысый.

Странное дело: этот вдруг как-то напрягся и словно бы даже зарычал.

— Нет, серьезно, — разглядывая лысое тело, продолжила я, — у нормальных мужиков волосы на груди и на животе чуть-чуть, а ты весь лысый какой-то…

Странный мужик привлекательной наружности подошел ближе, наклонился и проникновенно спросил:

— В бордель устроилась?

Вопрос удивил. Очень. Огладив юбку, я протянула:

— Это ф-ф-ф-ф-фо-ор-р-рма, вот!

— Форма, говоришь?

Он присел передо мной на корточки и уставился туда…эээ… откуда ноги растут, и потому я эти ноги быстренько свела вместе, чтобы ему жизнь малиной не…

Ох, малина! И вспомнилось мне вдруг чаепитие с Никодимом и феечка, что малину нафеячила, и этот, зломордушечка который, санкция, на денек выданная, и дух злой, и черт взбешенный, и зубной скрежет, под который засыпала…

— Ой, — протянула я, — зломордушечка теперь убьет!

Странное дело: самым невероятным образом уже почти родной зубной скрежет раздался вновь. И раздавался он из уст этого обалденного мужика. Такого широкоплечего, шикарного, сильного, темноволосого, черноглазого, и нос такой орлиный, и скулы, и подбородок мужественный и…

— Возьми меня, — жарко прошептала я, подаваясь к мужику, — я девственница.

Скрежет прекратился и раздался какой-то хрип, после чего поднявшийся мужик сипло выдавил: