Чтение онлайн

«Эгрегиусы с самого начала были такими же, как мама. Они только притворяются, что уважают меня. На самом же деле…»

Чан был полон. Гордо подняв его над головой, остроухий юноша направлялся к трону, пытаясь улыбаться через силу. В его глазах плескался страх.

«…я для них оружие».

Чувство вседозволенности и абсолютной власти захлестнуло ее с головой, едва девушка коснулась губами влажной крови декурсий. Юноша придерживал чан обеими руками, однако Пуэлла так крепко впилась в его край своими зубами, что в этом, казалось, не было никакой нужды. С каждой каплей этого восхитительного эликсира девушка ощущала себя все лучше; ее зубы становились крепче и прочнее любого металла, зоркость делалась болезненной, ногти твердели и удлиннялись, по телу разливалась изумительная легкость, что всегда свойственна физически сильным существам на пике своей мощи.

Пуэлла глотала громко и жадно, кровь стекала по ее подбородку и капала на грудь, а вместе с нею внутри все росла и росла безумная обида, возрожденная случайно сказанными отцом словами.

В зале активно шептались, и, хотя делалось это изумительно тихо, девушка, обретя совершенный слух, могла разобрать каждое слово. Она вслушивалась в речь декурсий, в ее чудесные переливы – и вдруг поняла, что способна говорить на любом языке, когда-либо созданном в Двенадцати Державах.

Ее сознание расширилось, сделалось невесомым и могучим, как сам воздух.

– Я добавил туда своей крови, моя дайра, – скромно сказал Сомнус, не то скловнишись над ее ухом, не то оставаясь в своем сумрачном углу. Он говорил у нее в голове с такой же легкостью и быстротой, как это, бывало, делал Корвус, когда передавал хозяйке ментальные сообщения. У Пуэллы не было сил, чтобы противостоять напитку, и она не могла отвести глаз от расплывающейся бордовой субстанции перед носом. – Думаю, способности сна тебе не повредят.

«Ну разумеется».

Девушка расслабилась лишь тогда, когда последние капли были жадно слизаны со стенок чана. Откинувшись назад, она облокотилась о спинку своего трона и снова закрыла глаза. Теперь гнев не был болезненным – он отрезвлял, напоминал Пуэлле, что она не нужна никому в этом мире, что ее пригласили сюда лишь для того, чтобы быть полезной.

Где-то на задворках сознания слабо мелькнули чужеродные мыслеобразы: светлые занавески, аромат булочек, морщинистые руки и рыжие волосы, что отчего-то вызвали ассоциацию со вкусным и рассыпчатым печеньем. Пуэлла не помнила, откуда взялись эти странные обрывки чужого восприятия, как они оказались в ее сознании. Должно быть, они принадлежали кому-то из декурсий, чья кровь была пожертвована для распития во время Ритуала.

– Как чувствуешь себя? – спросил Корвус, протягивая руку. Все это время он находился рядом, стоял подле, проницательно разглядывая Пуэллу. Оскал давно сошел с его лица, которое теперь выглядело белым холстом с двумя розовыми пятнами испуганных глаз. – Ощущаешь прилив силы?

Он коснулся костлявыми белыми пальцами ее запястья, запачканного в крови: кажется, она утерла им рот, не заметив. Это прикосновение заставило сердце забиться чаще; сначала – от легкого, как сон, воспоминания о койке в лазарете и витражах, падавших на белые волосы и мягкую мраморную кожу, затем – от яростного презрения.

– Ты изобрел Антарс, чтобы сделать меня полноценным Демиургом, – процедила Пуэлла. – Но вовсе не из-за любви ко мне ты отказался скармливать ему мою душу.

Корвус испуганно свел брови к переносице. Кажется, Пуэлла уже видела его таким беспомощным и жалким – вот только когда? По-моему, это было очень и очень давно, во времена, когда волосы у нее были чернее обсидиана, а душа – темнее беззвездной ночи.

– Ты с самого начала служил декурсиям. Посадив меня на трон, ты хотел отомстить Конкордии, которая отвергла тебя и унизила, заставив страдать бессчетное множество веков кряду!

Альбинос отпрянул назад с непритворным удивлением, так ничего и не сказав, но Пуэлла продолжала, и, пока она говорила, чакры сами собой зажигались в ее теле, излучая ослепительный свет и грея кожу изнутри. Она ощущала себя факелом, поднесенным к вражескому лицу – и ликовала, сливаясь с энергией собственной боли.

– Годами ты пытался создать ту, что противостояла бы Конкордии, ту, что вознесла бы тебя на то место, к которому ты стремился с самого начала, но раз за разом терпел неудачу – какая печаль! Хорошо, что твоя настойчивость убедила мою матушку продать меня тебе, словно рабыню, в проклятое Задымье! Она всегда решала проблемы путем наименьшего сопротивления – запиралась, прятала, в ужасе отказывалась от собственных детищ. Может быть, таинственные высшие силы просто смеются над нами, делая всех подряд глупцов избранными да Демиургами?

Она горела ослепительным сиянием – переливался каждый участок ее тела, включая даже те из них, где в принципе не должны были располагаться чакры. Тело, легкое, как перышко, поднялось в воздух, к пыльному сводчатому потолку, и Пуэлла яростно закричала, разинув рот – наружу вырвался отчаянный писк, высокий настолько, что декурсии, прижав ладони к ушам, повалились на пол.

Она множилась, стреляла шаровыми молниями из глазниц, настигала бегущих и добивала их, отрывая фибулы от роскошных одежд, крича неведомые проклятия на давно забытых языках. Эти существа, сковавшие ее по рукам и ногам, посадившие на трон ради собственной выгоды и наивной детской мести – разве заслуживали они хоть какого-нибудь прощения?

«Заслуживает ли прощения хоть кто-нибудь в этом отвратительном и насквозь прогнившем мире?»

Поркус упал, перевернулся на спину и выставил руки перед собою, бессвязно что-то вопя, однако через мгновение его глаза уже безвольно таращились прямо перед собою; Пуэлла чувствовала, как гнев спадает, и тяжелая усталость закономерно встает на его место. Она несла бремя своего могущества одна, окруженная лизоблюдами и лицемерами, что никогда не интересовались ею по-настоящему. И так, наверное, будет всегда.

Она пришла в себя, когда зала была пуста, и лишь тела усеивали пол. Покачнувшись на усталых ногах, обернулась назад – и увидела черноволосого юношу, прижавшегося к боковой части трона, будто к щиту. Сурьма была размазана и стекала по щекам, смешиваясь со слезами, узкие темные глаза глядели на нее со страхом и неверием.

«Я знаю его?»

От юноши исходили приятные воспоминания; он был полон знаний и энтузиазма, хотел учиться, но обладал озорным нравом человека, все еще любящего отступаться от общепринятых норм и плевать на правила. Он любил неуместно шутить, пугать свою возлюбленную и подкалывать остальных, когда они этого не хотели.

Но в опасный момент он оставался рядом до последнего и даже был готов пожертвовать собой во имя справедливости – во имя того, что считал правильным.

– Кто ты такой? – спросила девушка, приближаясь к нему и опускаясь на колени. Юноша глядел на нее затравленными глазами маленького зверька. – Мы виделись раньше?

– П-пуэлла… – прошептал тот, всхлипывая. – Пуэлла, что ты натворила…

Она слабо поднялась на ноги, опираясь о трон из костей, и обернулась назад. Дилектус лежал на ступенях и таращился перед собою двумя кукольными глазами – глазами, которые она подарила ему когда-то, вырвав старые. По телу пробежала дрожь, жуткое осознание накатило тошнотворной волною.