Чтение онлайн

Паша ждала двенадцатого марта - дня рождения сына, ждала и думала, как накроет стол, испечёт пирог с яблоками, положит подарок на самом видном месте...

В один из мартовских дней, занимаясь уборкой на кухне, она слушала по радио концерт симфонической музыки. Неожиданно концерт прервался, и она услыша­ла этот знакомый, металлический голос, который сотни раз заставлял замирать её сердце: «Говорит Москва!».

Она села на стул, сложив руки, и её глаза в немом ужасе уставились на чёрный круг репродуктора. Как это скончался? Их вождь, их любимец, громивший всех врагов внутренних и внешних! Их стальная стена, оберегавшая народ, - рухну­ла?! Да совсем недавно в клубе она перед фильмом смотрела февральскую хрони­ку, где в День Красной Армии он стоял на Мавзолее здоровый, улыбающийся, и от одного его вида на сердце становилось тепло и спокойно: мы победили с ним немцев, и всегда нас с ним ждёт только победа.

Вбежал Санька:

– Мама, мамочка! Наш Цейныс.(Это о коте по кличке Черныш.)

– Тише, сынок!
– Паша обняла сына, и её слёзы стали капать на стриженую макушку сына. Мальчишка притих и стал смотреть на мать.

– Мама, почему ты плачешь?

– Умер наш товарищ Сталин, детка. Посиди, пожалуйста, дома!

– Так, мамочка, наш Цейныс тозе уми-аит. Изит. и апками ни сивеит.

– Тише, тише! Не говори так! Пойдём, глянем твоего Черныша.

Черныш к вечеру сдох. Иван сказал, что любимец детей съел отравленную мышь. Мышей травили по всей округе, так как они стали разносчиками тулере- мии, пагубной болезни не только для скота, но и для людей.

В доме накануне Бориного дня рождения воцарился траур, и среди детей - тоже. Дети больше переживали потерю Черныша - отец запретил прикасаться к нему руками. Пришёл дядька с мешком, кинул его туда. Отец сказал, что дядька его похоронит, но только Борька знал, что Черныша сожгут в костре...

В эту ночь Марчуковы долго не могли заснуть.

– Ваня, что же теперь будет? Как жить дальше?
– спрашивала Паша, прижав­шись к мужу.

– Его положат в Мавзолее, рядом с Лениным. А кто спереди станет нести гроб к лафету и кто первым подпишется в газете под траурной речью - тот и ста­нет на его место .

– Я не о том, Ваня. Кто ж это может стать на его место? Разве у нас есть такие?

– Об этом я и сам думаю, родная!

Паша встала, чтобы укрыть детей, которые постоянно раскрывались, и обнару­жила, что Санька лежит с открытыми глазами.

– Сынок, ты почему не спишь?
– спросила она шёпотом и поцеловала его в щёку.

– Мам, а я тозе кода-нибудь умью? (тоже умру?).

Паша растерялась. Что ответить сыну? Наверное, врать не стоит, несмотря на то что он маленький.

– Санечка, это случится очень не скоро! Ты будешь жить долго-долго, пока не станешь совсем стареньким, пока у тебя не появятся дети, а потом внуки. Ну, спи, мой родной, ни о чём не думай!

Паша вернулась в постель, рассказала мужу про разговор у кроватки, и они ещё долго обсуждали эти неожиданные для семилетнего малыша мысли.

На следующий день никто не работал. Все жители посёлка собрались возле клуба. Здесь раздавались траурные повязки для митинга и ромбовидные значки на лацканы пиджаков: половина ромбика зашита красной материей, половина - чёрной.

В толпе рыдали женщины, не стесняясь слёз, плакали мужчины. Второй секре­тарь райкома говорил с трибуны: «Закатилось наше солнце, светившее нам после Ленина.»

Пока Иван с Пашей и детьми присутствовали на митинге, известные нам Аме­лия и Розенфильда резвились в доме на кухне. Амелия сквозняком прошлась по полотенцам, висящим на вешалке рядом с умывальником, и они попадали на пол. Резвясь, Амелия хвалилась:

– Я так и не дала мальчишке дотронуться до умиравшего кота: он был весь в собственной рвоте, а тот норовил погладить его рукой. Только протянет руку - а тут электрический разряд, слабенький, но неожиданный. Второй раз - посиль­нее! Сразу побежал к матери. Я только что с митинга: не могу понять, как мож­но плакать о тиране, который пролил столько крови одних, а других переселил за колючую проволоку. Откуда эта любовь в людях? Неужели они и впрямь ничего не знают об этом усатом чудовище и похожи всего лишь на тараканов, которых хлопают налево и направо: они прячутся, потом снова вылезают в поис­ках крошек, не замечая трупов своих собратьев, снова плодятся, до следующего мора.

– Как-то ты не очень уважительно о людях, подружка!

– Нет, отчего же! Но я лучше понимаю Нерона или Суллу - эти просто со­ставляли проскрипционные списки людей, которых нужно было уничтожить, не утруждая себя объяснениями для общественности, сложными судебными про­цессами, доказывающими отступничество от борьбы за счастье народа. Все эти «цезари» олицетворяли божественное начало власти, решающее, кому жить, а кому - умирать, и всё было просто! Идущие на смерть приветствуют тебя, бо­горавный! А здесь - столько иезуитства, столько лицемерия и лжи, что тысячам кровавых Неронов и не снилось! И если первых откровенно ненавидели, то это­го - обожают, считая, что он жрец, который приносит заблудших овец в жертву, чтобы другие овцы жили счастливо. И теперь они без него, своего пастыря, не знают что делать!

– Амелия, ты явно наглоталась на улице весеннего свежего воздуха! Я впервые слышу от тебя такую длинную и пылкую речь и делаю заключение, что с фактами истории у тебя было хорошо, а вот на логике развития человеческой истории - ты явно спала! Что говорил по этому поводу Создатель?

«Государства на Земле - это биообразования, которые живут, как сложные ор­ганизмы: они имеют свой возраст, свои болезни, свои взлёты и падения, как физи­ческие, так и духовные. Иногда падение физических сил приводит к падению ду­ховных, и наоборот - подъём духа, свежая идея способны возродить пришедшие в расстройства телеса. Так или иначе - государства создавались мной с целью со­хранности основного жизнеспособного генофонда наций, а не сохранения числен­ности народонаселения. Человеческая биомасса - всего лишь расходный материал в таких государственных организмах в сложных условиях борьбы за выживание. Только достигнув определённой высоты самоосознанности, человек сможет по­ставить себе на службу государственный организм, который, в конечном счёте, станет оберегать здоровье и жизни людей. Но, повторяюсь: этот организм должен пройти все свои этапы строительства, от кровавого - к бескровному.»

Амелия вздохнула:

– Что ж, ты всегда была у нас отличницей, и тебя Создатель всегда ставил в пример. Поэтому меня, пустышку, и прикрепили к тебе.

– Ну же, Амелия, не скромничай! Мне кажется, мы очень удачно дополняем друг друга. Ведь в области человеческих переживаний тебе нет равных!

– Да ладно, скажешь тоже! Давай лучше сгоняем посмотрим, как там наши! Что-то мне не нравится здоровье Вани! Начал опять покашливать.

– Весной у него всегда так. Но температуры нет. Он крутит такие маленькие кулёчки из газеты и плюёт туда то, что откашливается, чтобы Паша не стирала его платки. А потом Паша сжигает это в печке. Периодически она сдаёт его мокроту на анализ - боится за детей. Помнишь, на день рождения Саньки к ним приезжал в гости Николай Евсигнеев со своей Серафимой, так опять они пели эту «Тубе­розу»! «Чёрную розу, эмблему печали, в час расставанья ты мне преподнёс, мы оба сидели и оба молчали, нам плакать хотелось, но не было слёз.» Разреветься можно! Серафима плакала! Эта песня родилась, когда не только туберкулёз, но и воспаление лёгких не лечилось, эти болезни были приговором. Причём чаще уми­рала молодёжь. Известна история, когда молодая девушка сама ушла из жизни вслед за одним из таких несчастных, а друг этой пары написал этот душеразди­рающий романс. Ну что, полетели?

День рождения Борьки отметили скромно, без гостей и песен. Попили чаю с пирогом, вручили Борьке подарок. Веселиться причин не было: вся страна оде­лась в траур.

* * *

Паша обживала новую квартиру в Давыдовке - она была намного скромнее предыдущих. Небольшая кухня с печкой, две комнаты со стенами, побеленными мелом. Двухквартирный дом с выходами на противоположные стороны стоял под старыми липами, здесь же росло несколько дубков, рядом - колодец с намотан­ной на барабан цепью и металлической ручкой. За небольшим полем начинались овраги и лес: для ребятни - заманчивые просторы для исследований, для Паши - вечный предмет страхов и переживаний. Она уехала от речки, а теперь - этот лес! Места тяжелейших боёв с немцами были напичканы укреплёнными пунктами, окопами, ходами сообщений и брошенным ржавеющим оружием.

У Паши стал портиться характер, и во многом благодаря Санькиным «скром­ным» усилиям. За три года он принёс три потрясения, три семейные трагедии: спокойный и рассудительный Иван, как мог, успокаивал жену, но квартирная сце­на каждый раз сотрясалась бурей со стонами и рыданиями.

Иван говорил Саньке: «Ты у нас как дед Щукарь! Он тоже все беды к себе при­тягивал, и тоже - совершенно на ровном месте».

Как-то Марчуков собрался к колодцу за водой, и Санька тут как тут:

– Пап, давай я ведро понесу!