Чтение онлайн

Теперь оперативникам предстояло проверить алиби всех подозреваемых, а также выяснить, бывали ли они в Рыбинске и в Санкт-Петербурге в интересующие следствие даты. Работа эта была кропотливая, а потому быстрых результатов никто не ждал.

Вадим Горелов все еще не пришел в себя, его состояние врачи оценивали как стабильно тяжелое, однако прогноз давали все-таки благоприятный. Нина, услышав это, снова заплакала, а у Лены словно камень с души свалился, да и Дорошин, она видела, был искренне рад. За те две недели, что они провели в Поселке художников, с бизнесменом он сблизился и даже сдружился.

В отсутствие Горелова на плечи Дорошина легла организация похорон Эдика. К счастью, секретарша Вадима оказалась понимающей, а потому согласилась дать все контакты и даже заверила, что галерея по-прежнему сохранит за собой все расходы. Помощь девушки, которую звали Алиной, оказалась неоценима, но все равно забот было много, и практически весь день Лена провела вдвоем с Татьяной.

Точнее, в доме еще находился прораб Михаил, вдвоем с напарником колдующий над восстановлением разрушенной стены тайной комнаты. Принеся им по просьбе Татьяны чай с печеньем, Лена услышала недовольное бурчание. Мол, как же так, есть же люди, не берегущие чужой труд. Столько сил на ремонт потратили, а теперь приходится все восстанавливать.

– Точно. Это же вы здесь ремонт делали, когда Киреевы купили дом, – вспомнила Лена.

– Ну а кто ж еще? Татьяна Михайловна меня потому и позвала, что я тут каждый сантиметр своими руками прошел. Кому и чинить, как не мне? Но было бы лучше, если бы вы меня позвали, когда это все ломали. Проще бы было. И последствий меньше. И грязи.

В тот момент, когда они все тут ломали, никакой Михаил им был не нужен.

– А скажите, вы, когда ремонт делали, даже не догадывались, что здесь есть еще одна комната? – полюбопытствовала Лена. – Я все пытаюсь понять, как же так могло получиться, что люди здесь десятилетиями жили, вы сами говорите, каждый сантиметр руками прошли, но ничего не заподозрили.

– Нет, – покачал головой прораб. – Сделано-то хитро. На совесть. Стена глухая. Окон на ней нет. В современных квартирах так гардеробные отделяют. Если бы не дверь, то и не предположишь, что там еще помещение есть. А тут дверь заделана на совесть. Не хотел старый хрыч, чтобы его богатство нашли. Ох как не хотел.

– Вы про художника Никанорова сейчас говорите? – уточнила Лена. – Вы разве его знали?

– Да господь с вами! – Прораб Галкин (Лена вспомнила фамилию) даже рассмеялся от подобного предположения. – Я в этих художниках вообще ничего не понимаю. Да он же уж помер шестьдесят лет как. Я столько и на свете не живу. Опоздал родиться.

– И откуда вы тогда так уверены, что он не хотел, чтобы нашли его богатство?

– Так если бы хотел, тайники бы не устраивал, – разумно заметил собеседник. – Ладно, спасибо за чай. Вы поставьте его вон там, на столик. Мы позже выпьем, работать надо.

– Кисловские, наверное, ждут не дождутся, пока вы к ним вернетесь. Хуже нет, когда работа встает. По своему ремонту знаю. Но у вас вроде еще какой-то объект появился? Хорошо, что нашлось время Татьяне помочь.

– Так как не помочь? Татьяна Михайловна нам не чужая. Тем более такая беда с Эдуардом Николаевичем. Хороший был мужик, умный. И простой. Трудового народа не чурался, всегда был готов за жизнь поговорить. Хотя где он, а где я… Как говорится, рабочий комбинезон с бархатным халатом вряд ли найдут, о чем поговорить. А Эдуард Николаевич находил.

Пожалуй, вести беседы о преодолении классовых различий Лена сейчас была не готова.

– Не буду вам мешать, – сказала она, пристраивая поднос с чаем на небольшой столик, стоящий с противоположной стороны эмпоры. – Если вам еще что-нибудь понадобится, обращайтесь.

К семи часам вечера вся работа была закончена. На место пролома в стене Михаил и его напарник установили межкомнатную дверь, приведя в порядок откосы, подклеив обои из хранящихся в подвале остатков и убрав мусор. Татьяна расплатилась, и рабочие ушли. В доме воцарилась тишина.

Дорошин все еще не вернулся, и Лена с Татьяной коротали вечер обсуждая историю найденных сервизов и их владельцев. Эксперт Олег Софронов прислал составленный им перечень ценностей, переданных для оценки. В нем оказалось две тысячи тридцать два предмета.

– Так много! – удивилась Татьяна. – Мне казалось, что там было с десяток сервизов, да еще какие-то бытовые милые вещицы, но никак не две тысячи.

– У искусствоведов так принято, – с охотой принялась пояснять Лена. Она использовала любую возможность, чтобы оседлать своего любимого конька. – Каждая деталь описывается отдельно. То есть если простой человек напишет в список слово «самовар», то у эксперта в описании появятся отдельные пункты: самовар, крышка, конфорка, краник. Солонка с крышкой и маленькой ложечкой – это три предмета, а не один. Щетка с футляром для хранения – два. И так далее. Смысл понятен.

– Олег сказал, что предварительно оценивает всю коллекцию в триста пятьдесят – четыреста миллионов рублей, – вздохнула Татьяна. – Хотя это очень условная цифра, потому что исторически эта коллекция не имеет цены. Полная экспертиза займет порядка двух месяцев. А потом предстоит пройти процедуру признания права на это сокровище – и вперед, можно выставлять его на аукционы. Олег говорит, что разными лотами будет выгоднее. Кто-то гоняется за Сазиковым, кто-то – за Фаберже, а кто-то – за домом Хлебникова.

– Это Нина решит, – мягко напомнила Лена. – Вместе с остальными наследниками.

– Их шестеро. Получается по шестьдесят-семьдесят миллионов на каждого. Кажется, много, а на самом деле не такая уж это и большая сумма. Сопоставимая с ценой, за которую мы купили этот дом. Леночка, я все думаю: какой же смысл в том, что Эдик погиб из-за этих денег? Всего лишь из-за денег.

– Эдик погиб из-за человеческой жадности и подлости, – убежденно ответила Лена. – А эти качества цены не имеют. Знаешь, история так устроена, что одна подлость, одно преступление обязательно тянут за собой другие. Это как передающееся из поколения в поколение проклятие. Рок. Зло не растворяется в пространстве, если его не пресечь на корню. Оно длится, и длится, и длится, отравляя все вокруг себя. Первым в цепи подлых поступков было то, что адвокат Леонтьев фактически обокрал своих племянников, оставшихся круглыми сиротами. Присвоил все добро их родителей. Конечно, перечень, который прислал Софронов, неполный, но уже сейчас видно, что он гораздо меньше, чем тот, что перечислялся в номере журнала «Старые годы», посвященном Токменевке и ее коллекциям антиквариата. Так что многое адвокат успел продать, чтобы поправить свои дела.

– Гнусный был человек. Совратил племянницу, фактически ребенка. То есть он мало того, что вор, так еще и педофил, – согласилась Татьяна.

– Вторую подлость, отплатив дяде сторицей, совершил Петр Токменев, когда донес на него, чтобы при обыске найти отцовское наследство, а когда у него это не получилось, попытался силой выбить из Леонтьева признание, где оно спрятано. А уже потом отличилась Лиза, владевшая секретом дяди, но не пожелавшая поделиться с братом. Она долгие годы прятала коробки с кладом где-то в Рыбинске, а потом вместе с мужем перевезла в этот дом и замуровала, даже после смерти не открыв правды о существовании тайника.

– А вот интересно… – оживилась вдруг Татьяна. – Если Петр Токменев был готов пытать дядю, чтобы узнать, где клад, почему же он тогда не попытался под пытками узнать то же самое у Лизаветы и ее мужа Никанорова? Он же не пытался их преследовать. Просто порвал отношения с сестрой, и все.

Лена помолчала, собираясь с мыслями.

– Да именно потому, что Петр Токменев любил свою сестру, – наконец сказала она. – Это самое простое объяснение. Леонтьев совершил по отношению к ним с Лизой немало подлостей, и его Петр ненавидел всей душой. А Лиза была его младшей сестренкой. Он не мог держать на нее зла. Просто вычеркнул из памяти все, что было связано с отчим домом, сестрой и наследством.