Чтение онлайн

Конечно, трамваю такая мощность и не нужна особо, просто у меня других относительно массовых тяговых моторов не делалось, и использовалось что было – ну а переполненный трамвай на старте мог и на полную мощность мотором поработать, так что считать следовало по максимуму. Ну я и считал…

Четыре килоампера – это для контактного провода слишком много, поэтому провода примерно через каждый километр подключались к отдельной подстанции с трансформатором и выпрямителем, которые, в свою очередь, запитывались от проложенных под путями кабелей – при этом подразумевалось, что под одной секцией контактного провода редко появится хотя бы два трамвая сразу. Причем по кабелям шел ток переменный, в двадцать пять киловольт. А двадцать пять киловольт, ползущие по жиле диаметром в пять сантиметров – это гораздо больше, чем могут сожрать все трамваи, примерно в тридцать раз больше. Хотя установленные на Петербургской "трамвайной" электростанции генераторы пока что столько и не вырабатывали: три шестимегаваттных генератора могли обеспечить энергией лишь шестьдесят трамваев. Но так как трамваев пока было только двадцать, а среднее потребление ими электричества составляло хорошо если треть от возможного максимума, "дополнительное" электричество было решено "продавать на сторону", подключая (не бесплатно, конечно) к сети жилые дома поблизости от трамвайных путей. И желающих оказалось довольно много, в связи с чем генерал Фуллон (работающий Петербургским начальником) разрешил улицы раскапывать чуть больше, чем требовалось для прокладки рельсов.

Ну а раз уж улицы все равно раскапывались… Кроме силовых кабелей под рельсами был проложен и стопарник ТЗГ. Через который обеспечивалась телефонная связь между трамвайной диспетчерской и стоящими через каждые пару сотен метров на столбах "служебными" телефонами. Но так как я уже в принципе знал, как через полосовые фильтры по одной паре проводов передавать по несколько разговоров одновременно, все "трамвайные" телефоны занимали три пары – ну а остальным-то зачем простаивать? За довольно приличную плату желающие могли установить телефон и у себя дома (приличную – потому что в каждом телефоне пришлось ставить одноламповый усилитель с заранее настроенным фильтром) – но телефон стал символом престижа и предложение также нашло уверенный спрос. В результате все работы по трамваизации столицы даже обеспечили некоторую (хотя и не очень большую) прибыль, однако эта прибыль меня вообще не интересовала. То есть интересовала, но так, слегка…

Евгений Алексеевич в Петербург приехал еще в начале октября, после того как все контакты с Гёнхо были переключены на Юрьева, и возглавил "службу безопасности" трамвайного парка. А ведь безопасность трамваев – это не только защита вагонов от вандалов, желающих камнем разбить огромное стекло. Хотя и такая защита тоже, но главной задачей было, как он доложил Фуллону, организация безопасного движения. Трамвай-то в случае чего зазевавшегося возчика объехать не сможет…

Я уж не знаю, какие аргументы Евгений Алексеевич выдвинул Ивану Александровичу, но Фуллон принял идею Линорова и "приписал" работников трамвайного парка к городской полиции в качестве отдельного (и не финансируемого из казны) подразделения. Чтобы те имели право как-то регулировать уличное движение, и чтобы успешно "бороться с безбилетниками": кондуктора трамваев были теперь приравнены к городовым среднего оклада (то есть к младшим унтер-офицерам) и юридически получили право безбилетника задержать и переправить в околоток для разбирательства. А вагоновожатым был сразу присвоен чин помощника околоточного надзирателя (то есть фельдфебеля) – что было, с точки зрения городского начальства, "сообразно работе", ведь эти вагоновожатые командовали и кондукторами, и уж тем более "рядовыми" рабочими путевой службы (то есть стрелочниками).

Правда, когда генерал Фуллон подписывал распоряжение о статусе трамвайных работников, он даже не догадывался, что и вагоновожатые, и кондуктора будут мало что женского пола, так еще и несовершеннолетними, но когда он новых "сотрудников полиции" узрел, то отменять распоряжение не стал: темно-вишневая форма с золотым шитьем гляделась на них очень красиво, а где эти девочки числятся – да какая разница! Евгений Алексеевич про "разницу" уточнять не стал…

Его основной его задачей стало наблюдение за активностью "подрывных элементов". Наблюдать было довольно просто: эти самые "элементы" даже не старались особо прятаться, а, напротив, чуть ли не в открытую "вербовали сторонников". Поэтому "агитаторов" – в основном из люмпенов, гордо именующих себя "рабочими" – легко и непринужденно взяли под плотный надзор (чему крайне поспособствовали подготовленные в "поместье" мальчишки, на которых это отребье и внимания не обращало), но гораздо важнее было вычислить руководство. И вот как раз с ним все оказалось до удивления просто.

Большинство интересовавших Евгения Алексеевича персонажей возможностью получить удобную связь воспользовались. Ну а когда кто-то заинтересовывал его всерьез, то у данного лица случалась "мелкая поломка" (для чего было достаточно отключить выходной фильтр на телефонной станции) и телефонный монтер быстренько неисправность устранял – а за появлявшиеся в телефонных розетках микрофоны телефонная компания дополнительную плату не взимала и все оставались довольны. Включая и начальника службы безопасности трамвайного парка.

И в результате Линоров уже двадцать седьмого апреля сообщил мне, что "на завтра намечена всеобщая забастовка" в Петербурге. Что было в общем-то понятно: британцы старались "донести до русского императора", насколько он оказался не прав побеждая японцев. Однако лично я мнения британцев не разделял…

Евгений Алексеевич раскопал не только где будет устроена забастовка, но и кем конкретно:

– Устраивает ее "Собрание русских фабрично-заводских рабочих", имеющей множество членов на фабриках, и есть сведения, что Собрание это активно сотрудничает с социал-революционерами. Возглавляет ее некто Григорий Аполлонович Гапон, священник. И, в отличие от "Общества взаимопомощи рабочих", в которое входят самые умелые рабочие и мастера, "Собрание" объединяет рабочих малограмотных, подсобных большей частью. Заработки у них копеечные, так что на бунт поднять их несложно – куда как проще, чем работать заставить. Тем более, что в марте на мануфактуре Кожевникова "Собрание" это уже забастовку попробовало, прибавку к оплате выбило – и теперь они думают, что ухватили Бога за бороду и им все дозволено…

– А что полиция по этому поводу предпринимает? Или информация есть только у вас?

– Про намеченную забастовку полиция вряд ли знает. То есть фон Плеве точно про нее не знает, а служба наружного наблюдения Евстрата Медникова Гапона вот уже два дня как "потеряла". Его по протекции Витте на должность поставили…

– Понятно. А у нас к забастовке все готово?

– Что смогли – подготовили. А достаточно ли – узнаем завтра.

Забастовка началась на Путиловском заводе – там, где гапоновское "Собрание" имело наибольшее число активных членов. Что было понятно: две трети рабочих на заводе были рабочими именно подсобными, ничего делать не умеющими, но желающими получать наравне с профессионалами. И даже кое-что получающими от щедрот генерала Фуллона: Иван Александрович "Собранию" давал определенные поблажки, искренне считая, что сможет эту шайку как-то контролировать. Ошибочно считая, конечно: эту лавочку давно контролировали совсем другие персонажи…

Ну с Медниковым-то было понятно: будучи заведующим кассой Московской охранки, он наворовал столько, что "за неразглашение" был готов "не увидеть" что угодно. Вдобавок, он был старообрядцем – то есть последователем церкви, официально предавшей анафеме всех Романовых, так что тут никаких неожиданностей не было. А за тем, чтобы до того же фон Плеве не просочилась информация из других источников, внимательно следили многочисленные "ставленники" Великого Князя Константина: тот практически всех своих многочисленных любовников "проталкивал" на довольно высокие должности в МВД – и у меня сложилось впечатление, что изрядную часть этих "мальчиков" князю кое-кто готовил заранее…

Двадцать восьмого – в понедельник – на Путиловском забастовало двенадцать тысяч человек (из семнадцати тысяч там работающих). Толпа собралась напротив заводских ворот, и простояла там часов до пяти вечера. Перед собравшимися постоянно выступали какие-то агитаторы, но никаких активных действий забастовщики не предпринимали. Что было понятно: одного завода руководителям забастовки было маловато. Все кончилось тем, что рабочие "договорились" назавтра к семи снова собраться на том же месте, разослать агитаторов по другим предприятиям – и потихоньку разошлись, имея в виду "назавтра сагитировать рабочих всех петербургских заводов".

Ну, насчет "всех" ребята явно погорячились, однако собранные Линоровым материалы позволяли сделать вывод, что "Собрание" намерено вывести на улицы даже больше ста тысяч человек. И лично мне готовящееся мероприятие оказалось не по душе – как, впрочем, и Евгению Алексеевичу. Причем мы оба знали, что городская полиция мирными способами помешать этому мероприятию не в состоянии: всего в городе полицейских было меньше двух с половиной тысяч человек, а численность только активных членов "Собрания" превышала десять тысяч человек. И "назавтра" его руководство намеревалось вооружить по крайней мере половину из них хотя бы дубинками…

– Мы можем его нейтрализовать по тихому? – поинтересовался я у Линорова, когда мы вечером возобновили обсуждение сложившейся ситуации.

– Гапона? Безусловно. Есть у меня один специалист, Павел Стефанович, он в юности в сумасшедшем доме где-то в Плоцкой губернии санитаром работал. И сей господин мешочком с песком любого аккуратно на полчаса отправит в царство Морфея. Думаю, на квартире попа брать надо, лучше всего – завтра утром, когда он на митинг к забастовщикам поедет…

– Ну, раз специалист у вас есть, делайте как считаете нужным. А я – я еще раз бегло просмотрел подготовленные Линоровым планы грядущих безобразий – займусь вот этим…