Чтение онлайн

Из динамика, подключенного к зрительному залу, доносился знакомый волнующий рокот, ровный гул толпы, скрип кресел, шелест буклетов, легкие всплески голосов музыкальных инструментов, долетавших из оркестровой ямы.

Джессика даже чувствовала особый запах, словно просачивающийся через репродуктор сладкий, дурманящий с примесью кулисной пыли и красок новых декораций. А еще дешевой пудры и жаркого пота кордебалета. И ее собственного пота, покрывшего спину липкой, холодной испариной.

С ощущением головокружительной тошноты Джессика отключила транслятор. Там, в зале, собирались разряженные в пух и прах люди законодатели оперной моды, завсегдатаи светских салонов, представители прессы, деловых кругов, бизнесмены, политики, «хозяева города».

С жадностью стервятников они слетались на затхлый душок скандала, который завтра же займет все колонки популярной хроники: «Эпитафия павшей звезде».

— Не рано ли ронять фальшивые слезы, господа? приподнявшись, Джессика посмотрела на свое отражение в огромном, обрамленном яркими лампочками зеркале. Не так уж и плохо, если не высматривать в бинокль преувеличенно-яркие мазки сценического грима.

Кончиками пальцев Джессика коснулась уложенных короной золотистых кос, поправила тонкий, украшенный нежнейшим кружевом шелк белой блузки. Что бы не случилось с ее голосом и лицом, тело в костюмах известного модельера Джорджо Сольето будет выглядеть великолепно. Ярды шуршащей голубой тафты, задрапированные в пышную юбку, маленький передник с ручной вышивкой в старонемецком стиле, корсаж черного бархата, искрящийся бисерной отделкой, и даже пышная розетка из цветов и лент, приколотая к волосам, являлись несомненным шедевром портновского искусства. И без того стройная талия двадцативосьмилетней Джессики приобрела фантастическую хрупкость, а вся ее грациозная, подвижная фигура стала воплощением юности, поэзии, мечты…

Дернув кисточку звонка, Джессика тихо приказала вошедшей костюмерше:

— Подтяни до конца шнуровку, Шилди, и выкинь орхидеи. Кому пришло в голову притащить сюда эту дрянь? Похоже, меня хотят удушить еще до начала спектакля.

— Цветы от мэра, Миссис Джессика. Я думала, вам будет приятно взглянуть.

— Оставь карточку. Или что там, научный трактат? Уважаемый мистер Джонкинс любитель пространных излияний.

— Здесь стихи, мэм. Шилди протянула миниатюрный альбомчик, оправленный в белый муар с золотым факсимиле мэра Нью-Йорка.

Не удостоив внимания поэтический опус высокопоставленного поклонника, Джессика отбросила карточку на туалетный столик и, несмотря на стянутый до предела корсаж, сделал глубокий вздох. Отлично! Шуршание театрального костюма, как и прежде, подняло тонус ее измученного страхами тела. Оно встрепенулось, чувствуя власть каких-то иных законов, законов мира, рождающегося сейчас на сцене в волшебном свете прожекторов.

— В коридоре целая толпа. Мистер Портман грудью прикрывает подступы к вашей двери. Сообщила испуганная Шилди, нерешительно доставая из-за спины одинокий бутон белой розы. Этот-то цветок можно оставить тут? Уж очень его просили передать. Да он и места не займет, и стихов, разумеется, в нем нет.

Джессика взяла бутон и прижала его к щеке:

— Стихи тут совсем не нужны… Оставь меня, Шилди. Мне надо побыть одной.

— Только не забудьте выпить ваше молоко. Я специально его подогрела.

Оставив стакан перед Джессикой, она тихо вышла, крепко затворив за собой дверь.

Джессика осталась в тишине, глядя широко открытыми глазами на минутную стрелку, короткими рывками двигающуюся по бронзовому циферблату. В пышных складках лазурной тафты лежал бутон розы. Спектакль начался и ничто не могло отодвинуть момент выхода Джессики.

Сделав несколько глотков теплого молока, Джес выпрямилась в кресле и улыбнулась своему отражению. Страх уходил, отступая под натиском растущей уверенности: Джес Галл приняла вызов.

Резкий звонок и вкрадчивый голос помощника режиссера пригласили мадам Галл на сцену. Она поднялась, уронив на ковер забытый цветок, и решительно направилась через темноту кулис к свету к шквалу аплодисментов, к распахнутой в зал сцене.

Мерцающий хрусталем и золотом зал взвыл от восторга, когда среди цветущих вишневых деревьев в розовом блеске утреннего солнца появилась прекрасная Маргарита.

Голос Джессики Галл никогда еще не был таким летучим, нежным, звонким. Бархат и металл, трепет невинности и мощь женской страсти он повелевал и зачаровывал, обещая нечто большее, чем дано постичь человеку.

Филигранные пассажи срывали шквал аплодисментов, Джессика замирала, пережидая досадные паузы. Она пела сейчас не для сидящих в зале, а лишь для себя, трепеща от восторга и боли. Ей казалось, что звуки, покидающие горло, никогда не прозвучат вновь…

…«Фауст» шел к концу. Актриса опровергла печальные прогнозы, но напряжение не отпускало зал. Финальную сцену друзья и недруги Джессики ждали с небывалым волнением, готовые преклонить голову перед покоряющим даром актрисы.

Медленно поднялся к колосникам тяжелый занавес, открыв печальную картину. Узкий луч солнца, проникающий в тюремное окно, освещает распростертую на ворохе соломы грешницу молодую мать, умертвившую свое дитя.

Сквозь закрывающие лицо всклокоченные патлы Джессика увидела Роберто Грассио в костюме Фауста, представшего на пороге, отметила гримасу ужаса, исказившую его красивое, холеное лицо. «Со мной что-то не так!» подумала Джессика, окинув партнера безумным взглядом.

Он бросился на колени, моля Маргариту о прощении, сумасшедшая лепетала что-то про убиенное дитя и пуговку на его камзоле, а Джессика Галл, словно отстранившись, словно видя все это уже со стороны, чувствовала разливающийся в ее груди холод. Он заморозил ее нутро, сковал ледяными пальцами грудь и подкатил к самому горлу. Глаза застила сплошная чернота.

— Это конец, одним губами произнесла Джессика. Ее руки упали, голова откинулась, как у сломанной куклы.

Коротко скомандовав «Занавес!», Роберто осторожно опустил ее на пол.

В театре повисла шоковая тишина.

Потеряв сознание на сцене, Джес около часа находилась в коматозном состоянии, не смотря на все старания прибывших медиков. Сердечная деятельность угасала, не желая реагировать на самые решительные меры реаниматологов. Она пришла в себя на операционном столе нью-йоркского госпиталя, где бригада под руководством профессора Раули была готова приступить к подготовке открытого массажа сердца. Анестезиологи недоуменно переглянулись за секунду до того, как ввести внутривенный наркоз, показания приборов изменились и уже минут через пять пришли в норму. Больная села, отрывая от запястий прикрепленные датчики, и с неприязнью огляделась.

— Вы едва не убили меня, доктор. Излишняя торопливость. Она спрыгнула на пол. Мне хотелось бы поскорее оказаться дома. Не в отеле, а дома. Где Брюс Портман?

Онемевшие от удивления врачи расступились, пропуская вперед санитаров с каталкой.

— Бросьте ваши игрушки! Разве не видите я в полном порядке. Никем не остановленная, Джессика гордо вышла в холл. Навстречу ей бросился ошарашенный Брюс. Мешки под глазами свидетельствовали о том, что он дал волю слезам.

— Джес, девочка… Я верил, что уведу тебя отсюда живую и невредимую…

— Спасибо, старина. Где мои вещи? Джессика сорвала с головы пластиковый колпак, по плечам рассыпались яркие медные пряди. Защелкали блицы журналистам удалось пробраться к самой операционной.

— Не понимаю, что вы ожидали, господа? Ведь всем известно, что Джес Галл любимица судьбы. Сказала она в подсунутый микрофон и опустилась в подкаченное санитарами медицинское кресло, словно на завоеванный трон. А потом, увозимая в светлый, ярко-оранжевый коридор, послала воздушный поцелуй ошеломленным представителям прессы и высыпавшим из операционной врачам.