Чтение онлайн

– И теперь, после того как узнали меня ближе?

– Теперь я практически это исключаю.

– Практически исключать не значит исключать полностью.

– Не в моих правилах исключать или принимать что-либо без достаточно весомых доказательств.

Дэвид рассмеялся:

– Похвально для журналистки. Некоторые из ваших коллег трубят обо всем, что приходит им в голову, и даже не задумываются ни о каких доказательствах.

– Я стараюсь работать иначе.

– Вы беседовали с Алексом Барнсом?

Кейт покачала головой:

– Пока нет, но я непременно сделаю это. Какое мнение у вас о нем сложилось?

– Ну… когда лежишь рядом с человеком на животе на причальной стене, над бушующим морем и под проливным дождем, тут не до взаимных оценок. В каком-то смысле мы сражались за нее бок о бок. Но так и не познакомились как следует.

– А потом? Вы сидели рядом с ним в машине «скорой помощи», с одеялами на плечах и кружками горячего чая в руках… Что вы думали тогда о нем? Может, о чем-то с ним говорили?

Дэвид задумался:

– Вы верно себе это представляете. «Скорая помощь», одеяла, чай… О чем мы говорили? Барнс обессилел. Полностью. Он вкратце рассказал полицейскому, который подошел к машине, что случилось. Как он услышал крик о помощи, а потом увидел Амели, но не смог перетащить ее через стену. Как у него мерзли руки… Это была чистая правда. Даже у меня пальцы превратились в ледышки, а ведь Барнсу пришлось держать ее гораздо дольше. Помню, у него далеко не сразу получилось взять чашку. А потом, когда он наконец поднес ее ко рту, рука так дрожала, что я думал, он расплескает весь чай.

– И он совсем ничего вам не сказал?

Она видела, как Дэвид старается что-нибудь вспомнить.

– Нет. После разговора с полицейским он вообще ничего не говорил.

– Он пытался каким-то образом связаться с Амели?

– Это было невозможно. Приехали две машины «скорой помощи», Амели увезли в другой. Никакой возможности контакта.

– И какое мнение вы составили о нем?

– О ком?

– О Барнсе… и всей ситуации в целом.

– Я тогда не думал о Барнсе. Только о девушке. Я ведь не знал, что это о ней писали во всех газетах. Там, на фотографии, была совсем другая девушка. Промокшая, измученная, она изменилась до неузнаваемости. Думаю, прибывшие на место полицейские тоже не сразу ее узнали. Я спрашивал себя, как она оказалась в воде. Я надеялся, что это несчастный случай, а не самоубийство. Если такие молодые люди ни во что не ставят жизнь, наше дело совсем безнадежно.

– Неужели и об этом вы ни слова не говорили с Барнсом?

– Представьте, нет. Он был так измотан, что ни на что не реагировал. – Дэвид покачал головой. – Мне жаль. Вы ожидали от меня что-то услышать… Но мы действительно просто сидели в машине и пили чай.

– Наверное, это нормально в такой ситуации.

Кейт думала, о чем еще могла бы спросить Дэвида Чапленда, но в голову ничего не приходило.

– Может, проверим пиццу? – предложил он.

Они ели руками, из бумажных тарелок перед камином. По крайней мере, пытались есть. Должно быть, Кейт что-то не так сделала с тестом, потому что оно получилось твердым как камень. После второго укуса Дэвид посмотрел на нее несчастными глазами:

– Не сердитесь, пожалуйста, но если я продолжу есть, точно потеряю несколько зубов. Черт возьми, как тесто для пиццы может быть таким твердым?

Кейт тоже беспокоилась о своих зубах, поэтому покорно пожала плечами:

– Я вообще не умею готовить. Вечно все порчу.

– Не страшно. У нас есть вино.

Они выбросили пиццу в мешок для мусора на кухне. Кейт отыскала в шкафу початую упаковку соленых крекеров. Это было лучше, чем ничего. Они убрали неудобные складные стулья и сели на полу в гостиной. Кейт с тревогой ждала, чем закончится вечер. Поскольку она ничего не ела с завтрака, а пару сухих кусочков пиццы едва ли можно считать едой, вино быстро ударило в голову. Алкоголь всегда был небезопасен для нее, делал разговорчивой до неприличия.

– То есть детство и юность вы провели здесь, в этом доме? – спросил Дэвид.

Кейт кивнула:

– Да, и не раз возвращалась сюда позже. Мама умерла много лет тому назад. Папа три года как… – Она почувствовала на себе пристальный взгляд Дэвида. – Его убили здесь, в этом доме.

Это все вино. Кейт не хотела об этом говорить.

Дэвид в ужасе посмотрел на нее:

– Убили?

– Да. Дело в том, что мой отец… был довольно высокопоставленным полицейским и ввязался в историю, которая стоила ему жизни.

– Боже мой… – прошептал Дэвид. – Ужасно.

Кейт не собиралась развивать эту тему. Не иметь ничего общего с семьей, где произошло убийство, – естественное желание любого нормального человека. Тем не менее…

– Да, – она кивнула. – Тогда я узнала об отце много такого… о чем предпочла бы не знать. Это был шок.

– Настолько страшно?

– Отец всегда был моим героем. Лучшим из людей, кого я знала, вне всяких подозрений… Это было как… я не могла в это поверить.

Кейт в ужасе почувствовала, как слезы обожгли глаза. Нет, плакать нельзя. Только не сейчас.

– Кто его убил? – как ни в чем не бывало спросил Дэвид.

– Тот, кто… в общем, не важно. Так или иначе, они напали на него здесь, в этом доме, февральской ночью.

Кейт снова представила картину преступления, которую ей описали во всех подробностях. Отец в пижаме сидит, привязанный к стулу, с полиэтиленовым пакетом на голове. Так он и задохнулся под этим пакетом.

– Это ужасно, – тихо сказал Дэвид.

– Да, – шепотом согласилась она.

Почувствовала его ладонь на своей руке и услышала тихий голос:

– Не плачь. Я знаю, как это больно.

Она не заметила, как взмокли щеки. Теплая рука Дэвида и слова сочувствия только усугубили ситуацию. Теперь унять слезы невозможно.

– Да, – всхлипнула Кейт. – Это очень больно.

Это не прекращалось. Никак не могло прекратиться, хотя прошло столько времени. Кейт так и не смирилась с жестокой смертью отца и с тем, что он оказался не таким, как она о нем думала.

Она опомнилась в объятиях Дэвида, когда рыдала, уткнувшись носом в его мокрый джемпер.

– Поплачь, – говорил он. – Может, ты просто недостаточно плакала из-за всего этого.

Это была правда. Кейт, конечно, плакала и раньше, но недостаточно по масштабам катастрофы. Она пыталась отодвинуть горе, спрятать туда, где оно было бы безопасно для ее жизни. Всячески стремилась помешать боли овладеть собой, поскольку боялась, что никогда больше не сможет вырваться из ее тисков. Отталкивала боль всякий раз, когда та делала шаг в ее сторону. И верила, что от этого боль станет меньше, слабее и, возможно, однажды иссякнет совсем.