Чтение онлайн

Вы поймете, может быть, то сдержанное раздражение, какое я испытывал, сидя и слушая, как ботаник запутывается в софистических сетях этой дикой чепухи. Да уж, произвели на меня тут впечатление! Когда попадаешь в утопию, в каждом встречном ждешь этакого Цицерона, человека, столь же точного, настойчивого и поучительного, сколь американский рекламщик – один из тех земельных маклеров, которые улыбаются с визиток и начинают любую речь со слов «Если вы хотите купить недвижимость…».

Вполне ожидаемо, что все утописты будут абсолютно убеждены в совершенстве своей утопии и неспособны воспринять намек против ее порядка.

И вот – пожалуйста: перед нами – этот вот поставщик нелепостей!

Однако, при здравом размышлении – разве не таков необходимый контраст между всеми прежними утопиями и Утопией-модерн? Уже не тот единодушный рай на земле, но вполне обычный мир, полный самых разных противоречий. Да, пожалуй, наш блондин-паганист как нельзя кстати подвернулся нам.

Я перестал прислушиваться к спору ботаника с паганистом. Ботаник, как и подобает ученому, усиленно защищал ученые профессии. Он думает и спорит, точно рисует по клеткам! Мне показалось замечательным, что человек, который не смог заставить себя позабыть о себе и о своих огорчениях в первые минуты нашего переселения на другую планету, который не постеснялся испортить мне первый вечер в Утопии эгоистичным любовным сплином, вдруг так преобразился и так объективно, с таким жаром спорит в пользу научного подхода. Он был натурально поглощен этим делом! Не знаю, как себе объяснить такие переходы в человеке со здравым рассудком – но против очевидного не попрешь.

– Вы говорите, – ботаник поднял указательный палец и с торжествующим видом загнул его, – что предпочитаете естественную смерть искусственной жизни. Но скажите, пожалуйста, что такое определяете вы словом «искусственная»?

Такое – и после славного завтрака. Я отбросил окурок папиросы за зеленую сетчатую оградку беседки, уселся поудобнее в кресло, вытянул ноги и принялся размышлять о домах и полях, которые виднелись передо мной в долине. Наблюдаемая пастораль неким образом резонировала с речью нашего говорливого собеседника и с направлением моих собственных мыслей. Дорога с трамваем и тенистыми аллеями по обеим сторонам делала крутой поворот, спускаясь и переходя на ту сторону долины. Ниже она еще раз пересекала долину по мосту очень красивой постройки и скрывалась в идущем к Бристенстоку туннеле, прорезанном в горе. Наша гостиница выделялась на высоте над дорогой, около которой группами гнездились дома, расположенные также по боковому пути, спускавшемуся почти вертикально вниз, к долине Ройсса. Несколько утопистов занимались берегом реки: засаживали изобилующую цветами горную траву на старательно выровненных и орошаемых полянах. Работали они с помощью легких автоматов с быстро бегающими ножками. Много детей и женщин виднелось около ближайших домов. Я понял, что центральное здание на большой дороге должно быть школой, откуда шли дети, и обратил внимание на здоровый вид и чистоту этих юных граждан Утопии, проходивших внизу под нами.

Главной чертой всей этой сцены было впечатление здравого порядка, плавно решаемых задач, прогрессирующей идеи, стойко направляемой к цели. И это впечатление особенно меня поразило своей несовместимостью с эффектом, производимым нашим диким собеседником. Представьте, с одной стороны, положение вещей, управляемое могучей организованной волей и претворяемое руками многих скооперированных граждан, общими силами утверждающих и поддерживающих прогресс, а с другой – нашего паганиста с его раздутым самомнением и почти жеманной нарочитостью, легкомысленного и язвительного, очевидно неспособного к какой бы то ни было кооперации.

Не наткнулся ли я на совершенно безнадежную несовместимость? Было ли это reductio ad absurdum [21] моего видения, должно ли оно, пока я сидел, меркнуть, растворяться и исчезать у меня на глазах?

Отрицать существование нашего белокурого собеседника невозможно. Если эта Утопия действительно должна воспроизводить наш мир зеркально, от территорий до индивидуумов, то людей такого сомнительного сорта здесь, вестимо, немало.

Увы, не все одарены способностью и желанием использовать жизнь во всей ее целости. Служение истине – это привилегия избранных, а красноречивые глупцы, загромождающие все выходы мышления, не останавливающиеся ни пред какой бы то ни было несообразностью, вечно возражающие, вечно все путающие, перед всеми мелькающие, найдут себе еще более обширную сферу действий при свободе в Утопии.

Они продолжали все спорить, ботаник и наш белокурый собеседник, пока я мысленно разрешал эту задачу. И их спор представлялся мне поединком между воробьем и черепахой – оба держались упорно своего пути, не обращая внимания на выпады противника. Дискуссия со стороны казалась очень оживленной, как бы не дошло до рукоприкладства!

– Вы не понимаете моей точки зрения, – постоянно повторял белокурый, теребя свои длинные волосы, и без того всклокоченные во время жаркого спора, – и нарочно уходите от моей доказательной базы.

– А вы, – вторил ему ботаник, – попросту отказываетесь видеть дальше своих потешных заблуждений о соразмерности сил в природе!

– М-да, – протянул я, закурил другую папиросу и вновь углубился в свои мысли.

Доказательная база, ну только подумайте. Так рассуждают все интеллигентные глупцы во всем мире: изобретают доказательства и блестящие силлогизмы, поражая своим веселым остроумием, выставляя себя необоримыми. У них своя база… Мы «занимаем свои позиции», глупенькие спорщики, мы не видим друг в друге правды, не хотим терпеливо констатировать и переформулировать, честно приспосабливаться и планировать, так и остаемся – каждый при своей нелепице. В каждом из нас есть что-то от Гладстона [22] , и мы до точки невозврата склонны отрицать, что переобулись в воздухе.

Не беда, когда приходится иметь дело с такими субъектами, как наш белокурый паганист – на таких людей не стоило бы и внимание обращать. Значительно хуже, если из того же теста оказываются сделанными люди, именуемые лидерами мнений, люди, управляющие массами, сильные и высоко забравшиеся.

Когда видишь, какими несправедливыми они могут быть, как упорно они не поддаются убеждениям, какими узкомыслящими они оказываются именно в тех случаях, где необходим широкий взгляд на вещи, как мало у них доброты – тогда зарождаются и растут сомнения, как туман, заволакивающий эту долину в Утопии, скрывающий ее от взгляда, превращающий ее обитателей в призраков, а ее порядок и счастье – в большой вопросительный знак…

Если когда-либо вообще народится какая-нибудь Утопия, то у всех ее обитателей должна быть общая, ясно осознанная цель и упорная, стойкая воля – чтобы свести к минимуму ущерб от всех несгибаемых эгоистов. Необходимо что-нибудь настолько широкое и глубокое, чтобы потопить весь мировой эгоизм. Утопию нельзя создать за один день, единым порывом. Моя Утопия не могла родиться случайно из анархии. Ее должны были строить силы, связанные одной целью. Говорить же о разумном управлении, о хорошо откалиброванной экономической системе, о достойном социальном устройстве, о справедливых законах, не говоря о том, каким образом всего этого достигли люди и как это поддерживается в борьбе с изменчивостью мысли, незрелыми фантазиями, страстями и самомнением – значило бы строить дворец без окон, без дверей. Я об этом не подумал, приступая к своей задаче.

Где-то в этом мире должны быть достойные люди, полные противоположности нашему собеседнику – самоотверженные, смелые, благородные и настойчивые в достижении цели. Должна существовать и литература, выражающая их идеи, чьим материальным воплощением и является Утопия-модерн. Должна существовать и некая организация, которая сплачивает тех людей. Кто же они? Обособлены ли они в особую касту, принадлежат ли к особой расе или организации вроде церкви? Но тут вспомнились слова нашего собеседника, заявившего, что он не принадлежит к «самозваным патрициям».

Сначала меня это выражение поразило своей странностью, но затем я стал соображать, что в нем-то именно и заключается выход из затруднения.

Желчность, с которой эти слова были произнесены, давала основание предположить, что они относились к лицам, перпендикулярным блондину-паганисту. Очевидно, не схожие с ним и должны составлять тот класс, который здесь более всего нужен.

Наблюдения мои были прерваны самым неожиданным манером: паганист подошел ко мне и похлопал по плечу. Оглянувшись, я увидел, что ботаника рядом не было. Вероятно, он отправился в гостиницу.