Чтение онлайн

– Да, мой дорогой друг, – констатировал я, – мы в полнейшем неведении.

Старые утопии – за исключением тех, что придерживались «схем размножения» Платона и Кампанеллы, – игнорировали репродуктивную конкуренцию между индивидами, которая и составляет суть жизни, освещая ее лишь от случая к случаю. Бесконечное разнообразие людей, их бескрайняя градация качеств, над которыми играет рука отбора и которым мы обязаны неуправляемой сложностью реальной жизни, молчаливо отодвигаются в сторону. Реальный мир – это огромное полотно хаоса, сотканное из случайностей и неисчислимых сил, в котором люди либо тянут, либо обрывают свою нить. Утопия-модерн, в отличие от предшественниц, не смеет претендовать на изменение этого условия. Можно упорядочить и очеловечить сам конфликтный процесс, но людям все равно остается только выживать или гибнуть.

Большей частью все утопии являются воплощением идеального счастья. Авторы утопий полагают, по-видимому, что счастливая страна не должна иметь истории, что все граждане ее, которых показывает нам автор, красивы и честны, что все они без исключения представляют собой совершенство в умственном и нравственном смысле. Но преподнося нам такие Утопии, авторы забывают, что простая логика заставит нас задать следующий вопрос: что же делать в Утопии с калеками от рождения, с идиотами и сумасшедшими, с пьяницами и порочными людьми, с жестокими безумцами, которые не могут быть полезны для общества? Что там делают с людьми, которые лишены всякой энергии, которые стоят так же низко, как стоят на земле люди праздные, шатающиеся без работы и куска хлеба или просящие подаяние, дрожа от холода, в рваном платье с чужого плеча?

Такие люди в Утопии должны представлять из себя вымирающее поколение – от этой истины никуда не деться. Им на смену должны прийти люди исключительного качества. Лучшие мужчины (насколько таковых вообще можно выделить) должны иметь самую полную свободу государственной службы и равно полную возможность быть отцом. И каждый должен быть открыт для утверждения себя достойным господства.

Роль Природы в этом процессе состоит в том, чтобы убивать более слабых и глупых, сокрушать их, морить голодом, подавлять их, используя в качестве своего оружия более сильных и хитрых. Но человек есть неестественное животное, бунтующее дитя природы, и он все более и более восстает против суровой и капризной руки, воспитавшей его. Он с растущим негодованием смотрит на легионы страждущих бесплодных жизней, которые его род попирает в своем восхождении; в Утопии-модерн он вознамерится изменить древний закон. Неудачники больше не должны страдать и гибнуть, чтобы не умножилось их потомство, но не должно и размножаться племя неудачников, чтобы не страдать и не гибнуть, подталкивая к той участи и всю человеческую расу.

Здесь уже нет нужды пускаться в споры о том, что ресурсов мира и энергии человечества, будь они организованы разумно, вполне достаточно для удовлетворения всех материальных потребностей каждого живого человеческого существа. И если можно сделать так, чтобы каждый человек жил в состоянии разумного физического и умственного комфорта, без воспроизводства низших типов, то нет никаких причин, по которым это не должно быть обеспечено. Но в жизни должно остаться какое-то соревнование, чтобы определить, кого вывести за скобки, а кого утвердить и приумножить. Что бы мы ни делали, человек останется соревнующимся существом, и, пускай нравственная и интеллектуальная подготовка может изменять и расширять его представление об успехе и подкреплять его утонченностью и гуманизмом, никакая утопия никогда не избавит его полностью от эмоциональной драмы борьбы, от ликования и поражений, от гордыни, унижения и стыда. Успехи и неудачи – такие же неизбывные константы, как пространство и время.

Но мы можем многое сделать предпринять более терпимой. На Земле, при всей расточительности милосердия, борьба многих людей на дне общества сводится к стремлению, порой принимающему безобразные формы, наесться, отвоевать жилой угол и облачиться потеплее. Смерти от холода и голода, как хочется верить, ныне более редки, чем прежде, но все равно многим людям достаются аварийные жилища, плохая и скудная еда, обноски вместо нормальных нарядов.

В Утопии-модерн такому печальному положению вещей будет, несомненно, положен конец. Она будет настаивать на том, чтобы каждый гражданин имел надлежащее жилище, хорошее питание и отменное здоровье, был достаточно чист и хорошо одет; на этом главном требовании и будут основаны утопические законы о труде. Выражаясь формулировкой, что знакома всякому, интересующемуся вопросами социальных реформаций, Утопия-модерн будет поддерживать уровень жизни. Любой дом, не являющийся общественным памятником, который не соответствует высоким стандартам здоровья и удобства, утопическое государство немедленно снесет, свалит в кучу материал и возьмет с владельца плату за работу; любой дом, чрезмерно заселенный или антисанитарный, будет каким-либо действенным образом – прямо или косвенно, – экспроприирован, расселен и очищен.

И любой гражданин, бедно одетый, оборванный и грязный, или откровенно нездоровый, или бездомный, или каким-либо иным образом заброшенный и покинутый, будет браться под опеку в утопическом государстве. Ему подберут работу, если он способен к труду, или дадут пособие до тех пор, пока он не сможет обеспечивать себя, приютят и выходят, если он болен.

Государство будет стоять в тылу экономической борьбы как резервный работодатель. Эта превосходнейшая идея действительно лежит в основе британского учреждения работных домов, но она перемешана с призрением старых и немощных, налажена далеко не всеместно, да и основана на предположении, что все население статично и локализовано, тогда как оно с каждым годом становится более мобильным и рассредоточенным. Я уж не говорю, что такими «идейными» работными домами часто управляют с большой неохотой, спустя рукава, да и на растущие стандарты комфорта и самоуважения в прогрессивной цивилизации внимания не обращают. «Невольная благотворительность» властей, нередко выливающаяся в конкуренцию за дешевую рабочую силу что в сельской местности, что в Лондоне – вот с чем мы имеем дело.

Но если бы любой гражданин, нуждающийся в деньгах, имел возможность прибегнуть к общественным работам как к праву и трудиться неделю или месяц без ухудшения положения на определенных условиях, то, по-видимому, никто, кроме как жертва какого-то совершенно исключительного и временного несчастного случая, не шел бы работать за плату, которую и «мизерной» стыдно назвать.

Общественные работы, конечно, потребуют физического напряжения, но они не должны быть по сути своей эксплуатационными и подрывающими здоровье трудящегося. Всякому, опять же, должен быть предоставлен выбор подходящей отрасли, чтобы реализовать себя мог как условный работник интеллектуальной сферы, так и «трудовик».

Государственный институт общественных работ успешно разрешает многие вопросы и задачи экономики. Это не благотворительная организация, а общественное учреждение. На случай экономических кризисов она может поставлять товары, не утрачивающие ценности от простаивания на складах – кирпичи, железо, гвозди, шерсть, полотно, бумагу и стекло. Это – вещи первой цивилизованной необходимости, которые, не обедняя казну, дадут верный доход бедствующим обывателям.

Правительство может также прокладывать новые дороги и перестраивать общественные здания до тех пор, пока частные предприниматели не окажутся снова в состоянии взять на себя инициативу в этом отношении. Государство обязано заботиться о своих гражданах – и все без исключения имеют право на эту заботу.

Все жители Утопии являются акционерами в общественных предприятиях и поэтому не нуждаются в благотворителях. Но вместе с тем в Утопии установлено, что гражданин не имеет права иметь детей, пока труд его не будет представлять известную ценность и пока он не уплатит всех своих долгов. Пока мужчина или женщина бездетны – до тех пор государство не заявляет никаких претензий; точно так же и первые их сбережения не облагаются налогом. Государство определяет пенсию всем лицам престарелого возраста. Для одиноких оно учреждает особые дома-пансионы, где старики без забот могут спокойно жить на свои пенсии.

Вследствие такого благоустройства процент слабых людей с каждым поколением уменьшается. Путем достижения минимума страдания и беспорядка достигается максимум устранения непригодного и слабого элемента.

Но не одним устранением неспособных, непригодных и безвольных исчерпывается наша задача в Утопии; остаются еще идиоты и безумцы, остаются люди со злой волей, остаются безвольные, которые превращаются в пьяниц, злоупотребляют разными стимуляторами и тому подобное. Наконец, остаются люди, страдающие постыдными и заразными болезнями. Такие люди портят мир и мешают жить остальным. Они могут производить детей, и с большинством из них, по-видимому, нельзя иначе поступать, как только отделяя их от остального населения. Приходится прибегать к своего рода социальной хирургии. Нельзя пользоваться свободой на публичных путях сообщения. Детям нельзя говорить со всеми, с кем они хотели бы. Девушкам и женщинам нельзя свободно выходить во всякое время на улицу, пока той же свободой пользуются люди известного сорта. Кроме того, есть люди, склонные к насилию, не уважающие чужой собственности, воры и обманщики – они тоже, как только их природные свойства подтверждаются известными доказательствами, должны исключаться из свободной жизни благоустроенного мира. Как только становится несомненно доказанным, что известный индивидуум одержим преступностью или безумием, или заразной болезнью, как только преступление повторяется, положим, в третий раз, или проступок, заключающийся в пьянстве и неблаговидном поведении, повторяется, скажем, в седьмой раз, такой индивидуум должен быть отлучен от сношения с другими свободными людьми.

Опасность во всех случаях кроется в том, что исполнение этих мер может попасть в руки несообразительных, бессердечных или жестоких администраторов. Но так как происходит все в Утопии, загодя предположим существование наилучшего наиспособнейшего правительства, милостивого, рассудительного – но в то же время решительного и сильного.

Несомненно, для всех провинившихся впервые и для всех нарушителей закона моложе двадцати пяти лет в Утопии-модерн будут изобретены меры предупредительные, в некотором смысле врачебные. Для детей и юношества будут учреждены школы и коллегии, выстроенные в красивых, здоровых местностях, где будет меньше свободы и больше дисциплины, чем в обыкновенных школах и коллегиях для свободных детей. Места обучения должны быть отдаленными и уединенными. Доступ туда свободным людям будет воспрещен, дабы никакого соблазна не доходило туда, где будут воспитываться предрасположенные к пороку девушки и юноши.