Чтение онлайн

Разумеется, следующим этапом стало размножение этих секретов. Кроме того, куге ввели так же иерархию этих тайн — поменьше для начинающих, более глубокие для продвинутых учеников — чему сопутствовали пропорционально растущие ставки. Именно этот принцип лег в основу процветающих сегодня «школ» чайной церемонии, икебаны и боевых искусств. Обычно эти школы имеют наследственного Великого Мастера, систему дорогих титулов, лицензии, признаваемые студентам, и ранги (такие, как разные цвета поясов в каратэ или дзюдо).

С наступлением мира и спокойствия в эпоху Эдо, в начале 17 века, наступил ренессанс культуры куге. У каждой семьи была своя специализация: Рейзей специализировались на поэзии, Дзимёоин на императорской каллиграфии, род Васё на музыке синто и т.д. Единственным общим для всех кланов искусством была изящная каллиграфия на сикиси и танзаку, которой занимались во время чайных церемоний и поэтических встречь.

Куге жили в тесных деревушках, разбросанных вокруг императорского дворца. Денег у них не было никогда. Говорят, что до самой Второй мировой войны случалось так, что перед Новым Годом, когда следовало заплатить все долги, тот или иной куге наносил визиты своим соседям, сообщая что-то вроде: «Мне очень жаль, но наша семья не сможет заплатить долги до конца года, поэтому нам придется поджечь свой дом, и скрыться в ночи. Надеюсь, что это не причинит вам больших неприятностей». Это была скрытая угроза, потому что поджог дома в перенаселенном Киото мог бы уничтожить целый район. В результате соседи сбрасывались, и давали куге деньги последнего дня в году.

Единственное, чем владели обнищавшие куге, были воспоминания о изысканности периода Хейан, поэтому они развили умение жить в нищете с изяществом. Примеры можно найти в любой области искусства, которой занимались куге. Кроме того, они оказали огромное влияние на сам город Киото. Чайные павильоны, вроде того наиболее известного при дворце Кацура, посуда для чайной церемонии, — даже изысканные выставки в современных магазинах ведут свое начало от куге.

Люди, приезжающие в Киото, много слышали о дзен и чайной церемонии. Но Киото — это не только дзен и чай, этот город был центром культуры, которая выросла из тонкости и чувствительности куге. Когда в 1868 году столицу перенесли в Токио, многие куге поехали на север, за императором. Их городки вокруг императорского дворца сравняли с землей, оставив большое открытое пространство, до сегодняшнего дня окружающее дворец. В результате, от истории куге практически не осталось ничего, что можно было бы взять в руки, а их культура никогда не стала туристической достопримечательностью. Об их мире написано так мало, что большинство людей не знает даже, что они когда-то существовали. Но не смотря на это, их романтичная, деликатная чувствительность живет в поэзии waka, церемонии кадил, танце гейш и ритуале синто. Но если бы я не купил из мимолетного каприза несколько shikishi по пять тысяч иен за штуку, никогда об этом не узнал бы.

Чем дольше я жил в Киото, тем больше расширялись границы моей коллекции. После каллиграфий пришло время свитков, потом были ширмы, керамика, мебель, буддистские статуэтки и т.п. Кроме того, коллекция охватывала не только предметы японского искусства, но и китайского, тибетского и происходящего из Юго-Восточной Азии. Ширмы или буддистские статуэтки стоили относительно немного, но они никогда не были по настоящему дешевыми, поэтому их собирание требовало в конечном итоге немалых денег. Чтобы иметь возможность покупать, я начал продавать или обмениваться предметами с приятелями, и не успел оглянуться, как превратился в торговцем антиквариатом.

Со временем, я наконец попал на аукционы искусства в Киото, которые там называют kai, то есть «встречи». Эти встречи проводятся в закрытом для посторонних мире, известном только торговцам. Это нечто совершенно иное, чем аукционы Кристи или Сотби, где вначале собирают предметы и печатают каталоги, а покупатель может осмотреть лот еще до того, как примет участие в торгах. На каи в Киото невозможно получить какую-либо информацию, нет даже времени, чтобы внимательно осмотреть предмет. Ведущий аукциона широким жестом разворачивает свиток на длинном столе, и торг начинается без упоминания об авторе работы, или дате производства. Покупатель имеет лишь мгновение, чтобы глянуть на печать или подпись художника, и исследовать вид бумаги и туши до того, как начнется торг. Поэтому участие в таких аукционах требует очень опытного глаза. Вначале я был совершенно растерян.

Помощь пришла в виде моего специалиста по рамам, господина Кусака. В свои восемьдесят лет он располагал шестьюдесятью годами посещений аукционов в Киото, и за это время перед его глазами прошли десятки тысяч свитков и ширм. Я отправил к нему несколько моих ширм на реставрацию, и когда таким образом завязал с ним знакомство, он позволил мне сопровождать его на каи. Как специалист по рамам, Кусака мог оценить бумагу и тушь глазом эксперта, а в дополнение к этому обладал энциклопедическими знаниями о печатях и клеймах. Бурча под нос «нет подписи, но есть печать Кайхо Юсё — похожа на настоящую…» или «стиль выглядит энергичным, однако бумага выглядит подозрительно, может, тебе стоит оставить это в покое…» Кусака стал моим учителем на каи.

Есть два типа антикварных предметов. Один — это вещи, которые уже ходят по рукам, они находятся в хорошем состоянии, а информация об авторе, периоде и происхождении хорошо документирована. Второй тип — это объекты, которые в Киото называются ubu (в дословном переводе — новорожденный). Они появляются в мире искусства в первый раз, и часто до этого годами лежали на складах. Эти склады, называемые kura, придали уникальный характер японскому рынку предметов искусства.

Традиционно, в большинстве японских домов, не зависимо от размера и богатства, есть расположенный рядом кура. Его наличие было необходимо когда-то в связи с эпосом «пустого интерьера». Мебель, свитки, ширмы, столы и подносы появлялись в японских домах лишь тогда, когда это было нужно, а необходимость менялась в зависимости от сезона и оказии. Мне показали когда-то кура, принадлежавшую достойной семье с гор Окаяма. Хозяйка дома держала там три полных набора подносов и посуды из лака — один для семьи, один для гостей, и один для особенно важных гостей. Богатые семьи особенно нуждались в месте, отделенном от самого дома, где можно поместить такого рода вещи. Кура отличалась характерной архитектурой — это высокие, угловатые здания с конусообразными крышами, несколькими маленькими окнами и толстыми стенами из белого гипса, который защищает от пожара и землетрясений, столь частых в Японии.

Вход в кура был строго запрещен всем, кроме главы семьи. В Киото служанка подчеркивала свое высокое положение, говоря: «Я служанка номер один. Мне можно входить в кура». Даже перед войной, когда японская культура была практически ненарушена, в кура входили редко, и часто забывали о хранимых там странных вещах. А после культурного шока в результате Второй мировой войны, люди больше не нуждались в этих подносах, посуде и ширмах, поэтому большие деревянные двери закрылись надолго. Сегодняшние хозяева в горячке модернизации считают кура со всем их содержимым абсолютно бесполезными, и когда намереваются ликвидировать старый дом, зовут торговца антиквариатом. Тот скупает все оптом, платя хозяевам, как за мусор, заполняет содержимым кура грузовик, и привозит на аукцион, где покупатели, такие, как я, видят все предметы в первый раз. Это и есть «убу». Когда произведение искусства, которое пролежало в кура много лет, появляется на аукционе, это так, словно бы оно возникло из глубины веков. Иногда, разворачивая свиток, жесткий от сырости и поврежденный насекомыми, я понимаю, что скорее всего являюсь первым человеком за последние сто лет, который его видит. В такие минуты возвращаются воспоминания о ребенке, который когда-то давным-давно развязывал в Мотомачи соломенные шнуры, которыми связывали посуду из Имари.

Предметы убу — самое рискованное приключение для коллекционера искусства. Нет каких-либо гарантий, зато есть огромные проблемы с ремонтом и консервацией, но зато это и есть самое увлекательное. Дэвид Кидд сказал мне когда-то: «Покупать прекрасные произведения искусства может каждый, у кого есть деньги. Но покупать прекрасные вещи, не имея денег — вот истинное удовольствие».

Именно в этом заключается секрет Дэвида, так же, как и мой, что «невозможное стало возможным». Никто из нас поначалу не располагал большими деньгами, но мы смогли создать коллекции, значительно превосходящие наши финансовые возможности, причем не в бедной стране Третьего мира, а в лидере мировой экономики. Все это получилось из-за полного отсутствия у японцев интереса к своему культурному наследию. Китайское искусство ценится на мировом рынке, потому что разбогатевшие китайцы немедленно вкладывают деньги в традиционные объекты культуры, а кроме того есть очень много коллекционеров китайского искусства. Много собирателей было и в предвоенной Японии, они соперничали друг с другом за прекраснейшие картины, каллиграфию и керамику. Это они заполняли кура.

Однако после войны эти люди исчезли, и сегодня практически нет серьезных частных коллекционеров японского искусства. Исключением являются мастера чайной церемонии. Их мир по прежнему жив, поэтому такие вещи, как чашки для чая, черпаки и свитки для чайных павильонов высоко ценятся, и даже более того — достигают чудовищных цен. Но всего лишь в шаге от мира чайной церемонии произведения искусства продаются за бесценок. Я сам собрал неплохую коллекцию свитков, среди которых встречаются каллиграфии мастеров, высоко ценимых мастерами чайной церемонии. Свитки эти сворачиваются поперек, и часто имеют в длину десять, а то и двадцать метров, поэтому не подходят для чайных домиков, и продаются за крохотную часть той цены, что платят за свитки для токонома, даже если художественная или историческая ценность больших работ сравнима с ними.

Однажды я купил свиток к пьессе Chushingura (Сорок семь самураев) - огромный, больше метра в высоту, и десять метров в длину. Первоначально это была афиша-транспарант, которая иллюстрировала каждый из одиннадцати актов пьессы — вероятно, его использовала бродячая труппа кабуки второй половины 19 века. Ни в одном японском музее я не нашел чего-то подобного, возможно даже, что я был владельцем прекраснейшего свитка Chushingura в Японии, но будучи молодым и бедным, у меня не было выбора, и его пришлось продать.