Чтение онлайн

Когда я сравниваю пути, по которым пошли мои приятели с факультетов японистики, синологии и Юго-Восточной Азии, то становится видна поразительная разница между ними. Двое самых достойных запоминания людей, с которыми довелось познакомиться в Оксфорде, были мой учитель тибетского языка Майкл Арис и его жена Аунг Сан Суу Кью. Майкл, скромный, негромкий, был замечательным ученым, преданным своему призванию. Когда-то во время занятий позвонил телефон, и Майкл очень быстро заговорил по-тибетски – оказалалось, что звонил далай-лама, и я помню, какое впечателние этот случай произвел на меня. Суу Кью происходила из Бирмы, была дочерью генерала Аунг Сана, который сражался с англичанами и создал современное государство, сегодня известное, как Мьянма. В 1988 году она вернулась в Бирму, чтобы возглавить демократическое движение против диктатуры, которая командовала страной с 1960 года. Суу Кью получила шесть лет тюрьмы, и Нобелевскую премию мира.

В Оксфорде я также познакомился с Николасом Джоус, австралийским стипендиатом Фонда Сесила Родса. В то время Ник изучал английскую литературу, позже выучил китайский язык, и говорил на нем очень хорошо. Через несколько лет он стал работать в австралийском посольстве в Китае культурным атташе, и превратился в центральную фигуру среди пекинских художников, поэтов и музыкантов до резни на площади Небесного Спокойствия, после которой сам лично спас несколько диссидентов от полиции.

Когда я спрашиваю своих иностранных приятелей-японистов о самом волнующем моменте в их жизни, обычно мне отвечают примерно так: «Это было, когда я медитировал в буддистской святыне, и услышал шелест шелковых тог проходящих монахов». Со Второй мировой войны, то есть уже пятьдесят лет, в Японии длится мир, и за это время устоялась социальная система. С этой точки зрения в ней царит застой, а иностранцы, которые интересуются Японией, относятся к тем, которым это подходит.

Мирное и безопасное общество – одно из главных достижений Японии. Образование и гигиена стоят на более высоком уровне, чем во многих западных странах, а прибыли, полученные от цветущей экономики, распределяются между людьми более равномерно, чем где-либо в Азии. Отмечается относительно низкий уровень преступности и наркомании, а средняя продолжительность жизни очень высока. Но существуют и тщательно скрываемые проблемы, такие, как дискриминация буракумин (потомков старой касты неприкасаемых) и корейцев. Так как здесь нет привычки выступать против системы, феминистские и экологические движения, правозащитные организации или организации по охране прав потребителей существуют лишь в зачаточном состоянии.

Странное чувство изоляции от целого мира, которое охватывает людей, живущих в Японии, берет свое начало в гармоничной социальной системе, которая приводит к тому, что Япония кажется более спокойным местом, чем это есть в реальности. Эта система отбрасывает все резкие изменения и чужие влияния, в результате чего глобальные вопросы, такие, как СПИД, экология, права человека, не добираются до национального сознания японцев. Видимые из Японии, эти вопросы кажутся касающимися исключительно других людей, а иностранцы, которые живут в «стране лотофагов», легко поддаются рутине своей оффисной жизни или эстетике чайной церемонии, забывая, что есть и более важные вещи.

Правдой является и то, что традиционная культура в Японии живет в форме, более доступной для иностранцев, чем в других азиатских странах. Ее элегантные формы вызывают очарование у тех, кто с ними столкнулся, поэтому японисты теряют свой критический подход, и склонны «поддаться» японизму. Частично это происходит из-за нехватки веры в себя самой Японии, что приводит к тому, что каждый воспринимается либо как ее противник, либо как почитатель. Люди считают, что для того, чтобы получить доступ до ее общества и культуры, они должны обожествлять Японию. В Киото мне часто приходилось сталкиваться с такой почти религиозной ментальностью: иностранцы, которые изучают искусство, произносят лозунги, типичные для чайной церемонии, такие, как «Мир, уважение, чистота, одиночество» с тем же запалом, с каким христианские неофиты говорят о вере. Иногда мне кажется, что курсы японистики стоило бы называть «обожание Японии».

Однако не стоит забывать, что есть и позитивные стороны этого «обожания Японии». Хотя лозунги вроде «Мир, уважение, чистота, одиночество» в Японии порядочно истрепались из-за слишком частого использования к месту и не к месту, эстетика, которую они выражают, по прежнему жива. В результате люди, изучающие здесь традиционную культуру, не ограничиваются использованием «лупы и глаза» ученого, а предмет изучения остается глубоко в их сердцах. В Киото восторженные иностранцы, которые стали горячими поклонниками чайной церемонии или театра но являются крайним примером этого. Они представляют ту сторону изучения японистики, за которую следует быть им благодарными, потому что благодаря ним важные эстетические и философские идеи, неизвестные на Западе, будут переданы всему миру.

Китай, в свою очередь, по прежнему расплачивается за сорок лет уничтожения культуры коммунистической властью. Особенно активную роль в разрушении традиционной культуры сыграла культурная революция. Жертвами ее пали буддистские и даосские святыни, десятки тысяч их было разрушено, а один из китайских искусствоведов описывал мне сцену, как грузовик, полный старых буддистских статуй из бронзы, разгрузился прямо в топку домны. Я посетил множество известных пекинских святынь, но очень редко мне удавалось увидеть оригинальную статую Будды. Большая часть из них была конфискована или разрушена властями, и все, что осталось – это жалкие копии.

Не только продукты культуры подверглись разрушению. Художников и ремесленников высылали в трудовые лагеря, театральные труппы распустили, а горстку оставшихся ученых безжалостно преследовали. Религия оказалась практически полностью уничтожена, и даже рутина повседневной жизни полностью изменилась. По рассказам тех, кто жил в Пекине двадцатых и тридцатых годов, город, который веками был центром императорской власти, развил придворный кодекс манер, и даже обмен ежедневными приветствиями был разновидностью искусства. Но старых жителей города выселили, их дома смели с лица земли, и сегодняшнего пришельца шокирует грубость и хамство пекинских таксистов и официантов в отелях.

За последние годы были предприняты героические усилия, чтобы воскресить пекинскую оперу, буддизм, даосизм и конфуцианство, поэтому есть надежда на реальное возрождение, если только китайцы начнут гордиться собственным культурным наследием. Однако сегодня традиционная китайская культура еще очень слаба, и только пытается встать на ноги после того, как получила мощный удар по голове. В результате этого заграничные ученые склонны видеть в традиционной китайской культуре не живую силу, а реликт прошлого. Как-то я поругался с одним из оксфордских преподавателей. Я написал работу об И-цзин, которую, после описания исторического фона и разнообразных философских вопросов, закончил так: «В будущем, изучая И-цзин, не следует сосредотачиваться на исследовании исторического фона, потому что И-цзин – это гадальная книга, целью которой было предсказание людям того, что их ожидает. Занятно, что книга эта не устарела до сих пор». Под конец семестра декан прочитал мне письмо, которое получил от моего научного руководителя: «Способ мышления господина Керра типично американский, романтичный и поверхностный. Он ищет духовные откровения, но совершенно не удовлетворяет академическим требованиям».

Позиция этого преподавателя была характерной не только для Оксфорда. В целом, преподавание синологии несколько суховато, и сохраняет определенную дистанцию к предмету исследований, а обучение японистике, в свою очередь, принимает слишком коленопреклоненную позицию в отношении к традиционной культуре. Я не могу представить преподавателя японистики, который критиковал бы студента за то, что тот интересуется просветлением дзен.

Летом 1976 года, в мой последний год обучения в Оксфорде, я получил письмо от Дэвида Кидда, в котором находилась брошюрка об Оомото, синтоистском фонде, который располагался в Камеока под Киото. Оомото организовало для иностранцев семинар, посвященный традиционным искусствам, и Дэвид хотел, чтобы я в нем участвовал, как студент и как переводчик. Я написал в ответ: «Мне очень жаль, но так как я жил в Японии с детских лет, мне уже известны театр но, чайная церемония и все остальное. Скорее, я поеду в Штаты, и проведу лето с семьей, поэтому на семинар не приеду».

Неделей позже меня позвали в холл – звонили из-за границы. Звонил Дэвид. «Я купил тебе билет туда и обратно в Японию — сказал он. – Если ты не приедешь на семинар, ко мне можешь больше не обращаться!». Он повесил трубку, а меня удивила его настойчивость, потому что Дэвид проявлял большее заинтересование Китаем, чем Японией. Но понятно было, что это предложение из тех, от которых не отказываются, поэтому я отправился на месячный семинар в Оомото, где давали уроки чайной церемонии, танцев но, боевых искусств и каллиграфии.