Чтение онлайн

В свою очередь Рой Миллер, мой преподаватель японского, начинал семестр с приглашения студентов к себе домой, на суши и японские танцы. В этом заключается разница между синологией и японистикой – это на первый взгляд похожие, но в реальности совершенно разные миры. Меня заинтриговала эта разница, которая нигде не выражалась так ярко, как на почве академического обучения.

Хотя в начальной школе я учил китайский язык, два года, проведенные в Иокогаме начала шестидесятых, направили меня к японистике. После возвращения в США, я увлеченно слушал музыку кабуки и народные песни, которые записал с радиопередач. Мы привезли с собой несколько ящиков «моментальных» макарон, и благодаря этим макаронам, музыке, и произведениям искусства, которые собирала мама, сохранилась моя любовь к Японии. Когда я пошел в среднюю школу, то уже знал, что буду изучать японистику. Одним из немногих университетов, которые располагали таким факультетом, был Йель, и там, в 1969 году, я начал учебу.

Первыми шагами, разумеется, было обучение языку. Сегодня можно найти десятки пособий и руководств, но до середины семидесятых годов двадцатого века большинство университетов использовало учебник, который назывался «Jordan». Книга была написана для дипломатов, и учила японскому языку шаг за шагом, основываясь на лингвистическом анализе, что в то время было революционным подходом. С той поры Jordan признается «матерью учебников японского языка». Способ обучения основывался на повторении оборотов речи снова и снова, заново и заново, а потом еще раз снова. В сравнении с обычными учебниками, использованное Jordan повторение было вещью совершенно необычной. Так как я некоторое время жил в Японии, то ожидал, что учебник покажется мне смертельно скучным. В Йель преподавала в это время госпожа Хамако Чаплин, соавтор учебника, поэтому я отправился к ней, чтобы объяснить, что уже владею японским языком. Однако она не хотела об этом слышать: «Может, ты и говоришь по-японски, но это типичный «иностранный» японский, какому обучают в международных школах – детская разновидность языка. Пока ты это не изменишь, не будешь разговаривать так, чтобы тебя приняли в японском обществе. Тебе надо начинать с нуля».

Посещение занятий для начинающих означало не только использование учебника Jordan, но и ежедневное прибытие на учебу в восемь утра. Для таких «сов», как я, это было жестокое испытание, а сами занятия, как и ожидалось, были смертельно скучны. Но благодаря Jordan я овладел основами грамматики и системой вежливости, которая особенно важна для японского языка, в чем пришлось убедиться на первом же устном экзамене. Госпожа Чаплин начала с вопроса «Как тебя зовут?», а я ответил: «Меня зовут Алекс-сан». Наступила болезненная тишина, и я услышал: «Экзамен окончен». Выходя из зала, я вспомнил, что «–сан» не означает нейтральное «господин» — это всегда выражение уважения, поэтому его нельзя использовать в отношении самого себя.

Хотя Йель располагал прекрасной программой по японистике, большую часть занятий могли посещать только аспиранты. В то время японский бум еще не нашел отражения в американском образовании, и лишь немногие студенты занимались этой областью. Когда я закончил университет в 1974 году, кроме меня только один студент защищал диплом на этой же кафедре. Сегодня в Йель на этом же отделе учится множество народу, а японистике обучают более чем в ста университетах (в мое время их было только двадцать).

Японистика охватывает литературу, искусство, социологию, экономику и множество других предметов, но самую важную роль в ней играют экономика и социология. Необходимость изучать японскую экономику кажется очевидной, но на тему японских общественных структур написано больше, чем о чем-либо другом в этой стране. Как в Японии, так и за ее пределами, ученые разработали целый ряд теорий, которые объясняют социальные особенности японцев. Lafcadio Hearn, американский журналист, который натурализовался в Японии примерно в 1900 году, считал, что японское общество по своей сущности подобно обществу древних греков. Ruth Benedict в своей книге The Chrysanthemum and the Sword (Хризантема и меч) выдвинула идею, что в отличие от людей западной цивилизации, которые испытывают угрызения совести, совершив неблаговидный поступок, японцы сожалеют о нем лишь тогда, когда он заставляет испытывать навязанный извне «стыд». Говорится так же о «вертикальной структуре общества», amae (опора на человеке или системе для получения поддержки), tatemae и honne (официально выраженной точке зрения, которая не является настоящим искренним мнением и часто оказывается его противоположностью) и т.д. Эти теории – огромная бибилиография, которую каждый студент должен знать.

Моя собственная теория (чтобы добавить еще один кирпичик к этой стене) говорит, что когда в конце двенадцатого века формировалось японское общество, а это наступило вместе с появлением сегуната Камакура, началось подавление человеческого индивидуализма. В Японии, стране островов, власть может очень тщательно контролировать людей, что не представляется возможным на такой огромной территории, как Китай. В результате этого, японские пирамидальные структуры, с которыми приходится встречаться на каждом шагу, от корпораций до чайной церемонии, действительно определяют стандарты поведения людей. Мой опыт показывает, что японец намного реже китайца скажет или сделает что-то непредсказуемое, и независимо от того, что он думает, вероятнее всего, японец поступит так, как обязывают правила. С точки зрения психологии, все трагедии кабуки, предметом которых является верность, — это, в сущности, крик личности, раздавленной обществом. Так как социальные правила играют ключевую роль, их изучение чрезвычайно важно.

А еще один повод, чтобы уделять особое внимание общественным теориям – это огромное количество книг на тему Nihonjinron (теории японскости), написанных японцами для собственного пользования. Студенту японистики, который намерен провести жизнь в работе с японцами, незнание этих книг может создать огромные проблемы. Они охватывают широкий спектр, в который входят вопросы, обозначенные такими титулами, как «Японцы и евреи», «Японцы и корейцы», «Японский мозг» и т.д. В целом, тексты довольно агрессивные, а большинство теорий имеют своей целью доказать, что японцы тем или иным образом лучше других народов. Мы узнаем, например, что японцы учат язык правым полушарием мозга, а это, в свою очередь означает, что их мозги исключительные, и превосходят мозги других людей. Без сомнения, ни у одного народа на свете нет так развитой литературы, которая расхваливает его достоинства.

Иностранные исследователи внутрияпонских отношений должны быть очень осторожными. Эзра Фогель из Гарварда своей книгой «Япония, как Номер Первый», добился славы и признания. Но когда Рой Миллер написал «Современный миф Японии», где выступил против лингвистов, которые пытались доказать уникальность и превосходство японского языка над другими, его обозвали «бьющим по Японии». Во времена моего студенчества, в начале семидесятых годов, этот спор уже продолжался. Я чувствовал, что независимо от моей любви к Японии, риторика «теории японскости» предвещает скверное будущее этой стране.

С осени 1972 года, в рамках студенческого обмена, я год учился в Международном Центре университета Keio в Токио. Это самый старый японский университет, который основал в 1867 году Фукузава Юкити, один из первых японцев девятнадцатого века, отправившихся путешествовать за границу. Жил я в Shirogane-dai, неподалеку от старого студенческого кампуса в Мита, где посещал курсы архитектуры и японского языка.

К сожалению, из времени, проведенного в Кейо, ничего интересного не вспоминается, что, отчасти, было вызвано особенностями японской системы образования. Ученики средней школы должны беспрестанно учиться; чтобы сдать вступительные экзамены в университет, они отказываются от всех дополнительных занятий, и только ходят на многочисленные подготовительные курсы, проходя сквозь «экзаменационный ад». Но когда они уже оказались на университете, напряжение спадает, и следующие четыре года они проводят в развлечениях. Фирмы не заботятся о том, как подготовлен к работе новый сотрудник, потому что настоящее образование начинается на рабочем месте. Поэтому учеба в университете не слишком важна, а академическая дисциплина намного мягче, чем в Европе или США. Лекции по архитектуре, которые я посещал, были страшно скучными, и всегда меня усыпляли. Через два месяца я поддался, и перестал на них ходить.

Группы в японских университетах очень большие, а студенты не живут в общежитиях, поэтому остается очень мало способов познакомиться с кем-то. В Международном Центре иностранные студенты оказывались изолированными – во всяком случае, на университете я не познакомился абсолютно ни с кем, и хотя ежедневно ел в студенческой столовой, ни разу не случилось так, чтобы японский студент со мной заговорил.

Тем не менее, за пределами Кейо я прожил замечательный год. Я подружился с людьми, которых узнал в общественной бане района Shirogane-dai, а после бани ходил в кофейню, где снова встречался с людьми. Я постоянно ездил в долину Ия, останавливаясь по дороге на несколько дней или даже неделю у Дэвида в Асия. Благодаря тому, чему удалось научиться в Токио, Асия и Ия, для меня это был очень богатый год, но все это не имело ничего общего с университетом.

Когда программа обмена закончилась, я вернулся в Йель. В качестве темы дипломной работы я выбрал долину Ия, но тем временем из-за Дэвида Кидда ожил мой детский интерес к Китаю. Я осознал, что никогда не пойму Японии, если не узнаю что-нибудь о Китае., и решил после диплома поехать в Китай или на Тайвань. Примерно в то же самое время мне посоветовали написать заявку на стипендиат Родса. Не относясь к этому слишком серьезно, я написал заявку на стипендию по синологии в Оксфорде, и через несколько месяцев неожиданно для самого себя стал стипендиатом Родса. Я с ужасом осознал, что придется учиться в Англии, то есть совершенно не там, где мне хотелось быть! Однако отступать было невозможно, и осенью 1974 года я сел в самолет, летящий в Европу.