Чтение онлайн

— Что? — очнулся Арсений. — Нет. Он никогда мне не говорит о матери. Я даже не знаю, как она выглядела.

— Сынок, — Наталья Егоровна ласково погладила его по голове. — Иди к зеркалу и посмотри на себя. Черты лица, глаза, волосы, улыбка, руки. Придай чертам мягкости, а фигуре, вместо мужского очертания, женские формы и изящество, и ты увидишь свою мать. Внешне, ты очень похож на Оленьку.

— Почему же тогда он… — Арсений запнулся на полуслове.

— Что?

— Нет, ничего, тётенька.

Их разговор был прерван приходом Андрея Михайловича.

— Вот ты где. — Равнодушным тоном обратился он к сыну. — Иди к себе. Мне надо поговорить с Натальей Егоровной без свидетелей.

Арсений встал и поклонился.

— Спасибо, тётя.

Наталья Егоровна перекрестила его.

— Спутай с Богом, сынок.

Когда за ним закрылась дверь, она отставила в сторону чашку, и расправила складки тёмно-синего дорожного платья.

Наталья Егоровна, колеблясь, несколько минут пристально рассматривая зятя, не решаясь сказать о цели своего визита.

Андрей Михайлович продолжал, почтительно стоять рядом.

— У меня к тебе очень важное и щекотливое дело, Андрей. Надеюсь и рассчитываю на тебя.

— Наталья Егоровна, чтобы вы, сейчас, мне не сказали, останется в этой комнате и между нами. Даю слово чести. Будьте смелее.

— Это очень серьёзно и небезопасно.

— Такое необычное предисловие из ваших уст. Слушаю, сватья.

— Мне, вернее моей родственнице и её сёстрам, нужна помощь. Речь идёт о жизни и смерти одной из них.

Рунич удивлённо смотрел на свою свояченицу.

***

На Васильевском острове, недалеко от реки Смоленки, располагалось место, куда

Арсений, как только возвращался домой, приходил постоянно. В любое время года, в любую погоду.

В этом месте у людей заканчивалось всё: дворянство, богатство, чины, рестораны, театры, интриги, жажда знаний и власти, любовь и ненависть. Всё.

Место это называлось Смоленское кладбище.

При входе — две церкви: Смоленская и Троицкая.

Прямоугольное здание Смоленской церковь, во имя иконы Смоленской Божьей матери, с двухъярусной колокольней, увенчанной шпилем с крестом. В обоих ярусах — звонницы.

Троицкая церковь со строгими пропорциями, выпуклым деревянным куполом и бронзовым, позолоченным крестом.

Центральный вход в виде дорического портика. К нему вела широкая каменная лестница с чугунными перилами. Окна вверху большие полукруглые, внизу четырёхугольные.

Миновав православные святыни, юноша двинулся по аллее вглубь кладбища. Тень густых деревьев укрыла его от жары.

И чем ближе он подходил к месту упокоения матери, тем медленнее были его шаги.

На ум, почему-то пришли слова Шелли:

«А там, на высоте недостижимой,

В сиянье звезд проходят тучи мимо.

Здесь мертвые покоятся в могилах.

Но в тишине вдруг возникает звук —

Мысль или чувство? — из земли унылой,

Встает он, заполняя все вокруг.

И, с небом, с ночью слитый воедино,

Плывет, как смутный шорох над долиной.

Смерть кажется и нежной и смягченной,

Сокрывши от людей весь ужас свой.

И верю я, как мальчик, увлеченный

Игрою средь могил, что их покой,

О тайне величавой нам не скажет,

Что лучшие из снов, у ней на страже».

Он подошёл к невысокой чугунной ограде, открыл калитку и остановился напротив могилы.

Над ней на постаменте возвышался в рост человека ангел со склонённой головой и глазами долу. В опущенных вниз, скрещенных руках его — мраморный венок из роз.

Арсений положил на могильную плиту, источавших нежный аромат, букет живых цветов.

Он сидел на скамье, возле могилы матери и, влажными глазами смотрел на золотые буквы, выбитые на надгробье светлого мрамора, указывающие дату рождения и смерти погребённой здесь молодой женщины.

Взгляд его скользнул по засохшему кусту роз.

— Опять увял… — Арсений погладил ладонью холодный мрамор. — Ты не хочешь, чтобы на твоей могиле росли цветы, посаженные мною? Знаю, я — преступник. Это из-за меня ты заболела и ушла в тот мир, а отец стал несчастным. Он не простил и, никогда мне не простит. Мама, а ты? Родная моя, сжалься, прими мой дар, мою любовь и преданность. Когда эти розы не умрут, я пойму, что ты простила.

Пытаясь собраться с мыслями и справиться с захлестнувшими его чувствами боли и горечи, он ещё немного посидел на скамье.

Наконец, поднялся и, не видя ничего вокруг, словно в тумане, быстро зашагал прочь.

Сильная душевная боль разрывала ему грудь, и он ничего не мог с этим поделать.

Все меркло перед его взором. Он видел, как наяву, умирающую мать и осознавал меру своей вины.

Арсений смутно помнил, как вышел из кладбищенских ворот, как зашёл в какой-то трактир и, как переступил порог своего дома.

***

Имение Луговое было построено на месте сгоревшего во время крестьянского бунта, ещё до отмены императором Александром Николаевичем крепостного права.

Дом несколько раз перестраивали и расширяли новые поколения владельцев.

Он был одноэтажный, если не считать трёх мансардных комнат светёлок хозяйских дочерей. Летняя, застеклённая витражным разноцветным стеклом, веранда. Шесть каменных ступеней вели к высокому крыльцу, обрамлённому резными деревянными перилами.

Плодовые кустарники и деревья сада, цветники и несколько скамеек, в глубине сада — беседка. Ещё дальше в гущу парка уводила тропинка к рукотворному озеру.

Хозяйственные постройки, амбары, дом для прислуги, летняя кухня располагались за небольшим парком, несколько удалённо от жилого дома.

К ним вплотную подходил господский лес с вековыми елями и корабельными соснами, с берёзовой рощей и молодой дубравой.

Комнаты в доме были обставлены добротной мебелью, имелись охотничьи трофеи и старинные книги в библиотеке. На дверных проёмах и окнах, тяжёлые бархатные занавески, в кабинете покойного Луки Уварова, на всю стену, гобелен со сценами охоты на оленей. В гостиной, в вазах, свежие цветы.