Чтение онлайн

Мама уже все знала. Я так и не поняла, говорил ли Морж с ней лично или по телефону, а может, написал ей письмо? Но как бы то ни было, он подготовил ее, потому что мама не выразила никакого удивления. Правда, перед этим у нее был ее любимец Валерка.

Молча она вышла из больницы, молча доехала до дома,, молча вошла в бывшую свою семью, молча прошла мима празднично сервированного стола в свою комнату.

Мы с папой к ее приходу провели генеральную уборку, купили шампанского и всякой всячины, но мама даже не посмотрела ни на что. Она только попросила меня убрать с ее постели "эту гадость" - котенок привык спать у меня на постели и еще не знал, что теперь он не должен туда входить. Затем мама заперлась в своей комнате. Сесть за стол отказалась, так как "поужинала в больнице".

Мы с папой обескураженно взглянули друг на друга.

– Все по-прежнему, как было, - шепнула я ему горестно.- Шел бы ты к Шуре, а то она сейчас переживает...

– Сегодня как-то неловко, - сказал папа и пошел к себе в комнату.

Я покрутилась перед запертой дверью - оттуда не доносилось ни звука, и пошла к папе, как в детстве. Он держал в руке лист картона.

– Я давно не клеил, дочка, - сказал он, глядя на картон,, как на друга, встреченного после долгой разлуки.

Потом отец сказал, что хочет подумать один и прикинуть чертежик.

– Ой, папка, как я по тебе соскучилась! Мы обнялись, и оба рассмеялись.

– Папа, ты делай чертеж, а я все-таки съезжу к Шуре. А то ей одной сегодня холодно. Она, поди, ревнует. Если мама проголодается, все на столе. Ты пока не убирай, ладно? Мы еще поужинаем, и я сама уберу.

Шура уже переехала из гостиницы в комнату тети Попова. Комната была чудесная: просторная, светлая, с балконом. Только, одно "но" - в общей квартире. Зато там проживали одни артисты.

Шура еще не повесила объявление, сколько раз ей звонить, я позвонила наобум.

Мне отперла симпатичная интеллигентная старушка (наверно, бывшая инженю).

– Не знаю, примет ли вас Александра Прокофьевна, - замялась инженю, она, гм, заболела.

– Знаю. Я и пришла за ней ухаживать, - сказала я и, не постучавшись, ворвалась к Шуре.

В комнате было темно, и я, пошарив у дверей, включила свет.

Вот что я увидела: на полу валялись черепки от битой посуды, в том числе сахарницы, - едва я сделала шаг, сахар захрустел под ногами, как снег в лютый мороз. Стулья были повалены, словно после бурана. Сама Шура лежала ничком на постели и горько-прегорько рыдала. (Ничего себе, папа лепит макеты, а с Шурой творится эдакое. Ну и ну!)

Я сбегала на кухню и спросила у артистки (уже другой, видимо на характерные роли) веник и совочек. Мне их тотчас вручили с понимающим видом. Прибрав в комнате, я присела к Шуре на кровать и обняла ее.

– Это реакция: слишком много счастья!
– пояснила я сама себе вслух и громко.

– Счастья!!!
– Шура расхохоталась.

Она была в хорошеньком халатике, который ей не шел. Она и на деревенскую была не похожа, и на городскую. Она ни на кого не была похожа, только на самою себя.

– Счастье!
– повторила она с горечью.

– Как, ты уже не ценишь свое невиданное, сказочное счастье?

– Владя, я ценю. Я очень ценю все, что ты для меня сделала, что делает для меня Попов: не жалеет ни времени, ни сил. Это я ценю. Но... я люблю Сергея, а он... Ты еще ребенок, что ты в этом понимаешь. Стоило ей поманить его пальцем, и он уже все простил.

– Слушай, Шура... Сядь и слушай. Ну?
– Она послушно села и поправила задравшийся халат.
– Папа тебя любит. Это "го единственная, за всю его жизнь, любовь. На маме он женился не разобравшись - только пришел с фронта. Он просто мечтал о семье - жена, дети. Слишком был измучен. Дети у него были, не совсем удачные, но были, жены, по существу, не было. Он несчастлив в браке. Не расторгал его лишь из-за детей.

– Из-за тебя, Владя.

– Может, больше из-за меня. Валерий - мамин сынок. Затем отец встретил тебя и полюбил. Не артистку Мосфильма, а тебя - Александру Прокофьевну Скоморохову. Ему все равно было: артистка или колхозница - он полюбил тебя. И, насколько я знаю своего отца, он не разлюбит тебя никогда. Ты слушай. А мама его вовсе и не манила. У нее большая беда - смертельная болезнь. А второй муж оказался негодяем. Не захотел принять ее из больницы. Так куда же ей возвращаться, как не домой? Ну, скажи по совести.

Шура вздохнула и пошла умываться.

– Твой отец не придет ко мне больше?

– С чего ты взяла? Как ходил, так и будет ходить.

– Ты меня еще не возненавидела, Владя?

– Почему я тебя возненавижу?

– Ну, все-таки... Разлучница. За мать, наверно, обидно.

– Мне слишком долго было обидно за отца. Мама сама оттолкнула от себя отца... но, учти, она очень больная. И вообще, хватит об этом. Лучше расскажи, как у тебя дела на Мосфильме.

– Съемки еще не скоро, а работы по горло. Хочешь посмотреть сценарий?

Шура подала мне напечатанный на машинке сценарий. В двух сериях!

– Шура, дай почитать.

– Возьми. На два дня. Шура совсем успокоилась.

Я рассказала ей о Зине - о судьбе и гибели. Шура опять поплакала, но уже не о себе. Потом она пошла меня провожать до метро.

– Это он тебя прислал?
– спросила она, прощаясь.

– Конечно!
– пришлось мне соврать.

Так все вошло в свою колею. Мама лежала молча, словно обиделась на весь белый свет, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Утром к ней приходила медицинская сестра делать уколы. Я приносила ей интересные книги, ее излюбленные журналы, но она не читала ничего, даже газет. Это нас встревожило. Я съездила к дяде Александру посоветоваться - он только вздохнул. Мы сидели втроем в кухоньке и пили чай. Близнецов не было дома. Тетя Аля подала такие вкусные пироги, что пальчики оближешь. Я снова заговорила о маминой апатии.

– Что же ты хочешь, она потерпела жизненный крах - еще до того, как заболела. Возможно, потому и заболела,- сказал дядя.- Сначала бесславный конец ее карьеры, какой-то там конфликт. Встал вопрос о переводе ее на периферию. Ты не знала об этом? Второй брак был неудачен с самого начала. Знакомы они давно, но он закоренелый холостяк. Однако человек слабовольный, и, когда Зинаида Кондратьевна поднажала, он сдался - против воли. Но больше того, он ей был не нужен. Ибо Зинаида любила всю жизнь (по-своему, насколько способен любить эгоист) лишь одного человека - твоего отца.

– Дядя, ну что ты говоришь!

– Она и сейчас его любит.
– Странная любовь!

– Зинаида Кондратьевна властная, самоуверенная женщина. Разве она могла простить мужу критическое к себе отношение? Она легче пережила бы обычную банальную измену, но измены, как мне известно, как раз и не было... Пока она сама не ушла от брата. А вот неприятие ее как личности - это было. Чем больше Сережа узнавал ее, тем менее принимал, и вот это ему не простили. Так потерпела крах ее семья. Затем - времена меняются, жизнь идет вперед потерпела крах вся ее деятельность.