Чтение онлайн

Большинство пациентов, с которыми я работала за время ординатуры, были дети. Для некоторых хирургов, если они не педиатры, мысль об операции на ребёнке неприятна, но для меня это привычное дело. Удивительная стойкость детей до сих пор трогает меня до глубины души. Дети, которые не знают другой жизни, кроме боли и нужды, приходят в нашу импровизированную клинику, не в силах ходить из-за инфекции или деформации, и благодарны за любую помощь.

Матери спускаются по грязным горным тропам, неся ребёнка на руках, лишь бы добраться до порта в надежде получить базовую помощь при том, что мы бы назвали опасной для жизни инфекцией. Эти дети невероятно смелые. Каждое такое встреченное дитя ломало мне сердце, но их сила одновременно и разбивала его, и разжигала во мне огонь идти дальше.

— Знала, — отвечаю я, не давая ему вставить ехидное замечание. — Чарли Смит, проснулся с сильной болью в животе и рвотой. Родители привезли его в приёмное около четырёх утра. УЗИ показало…

Он резко останавливается и поворачивается ко мне, уперев руки в бёдра.

— УЗИ? Почему ты не назначила КТ при явном разрыве аппендикса?

Я тоже упираю руки в бёдра, зеркаля его позу.

— Потому что ему семь, и я хотела избежать лишнего облучения и контрастного вещества. УЗИ показало тот же результат. У него температура, рвота, повышенные лейкоциты и С-реактивный белок, КТ было бы перебором.

Его челюсть напрягается, ноздри раздуваются, и, хотя с нашей первой встречи он был со мной прохладен, ещё ни разу не разнёс меня в клочья прилюдно. Сегодня может быть первый раз.

— Это ребёнок, — повторяю я мягче. — Диагноз очевиден, и вы это знаете. Сначала — наименее инвазивное. Я не отступлю.

Его взгляд врезается в мой, и я заставляю себя не отводить глаз, вонзая пальцы в бёдра и умоляя утреннюю дрожь в руках не выдать меня. Он уже открывает рот, но его перебивает звук рвоты за стеклянной дверью сбоку. Он чуть кивает в сторону — знак, что я должна войти первой.

Я стучу костяшками по стеклу, беру чистый синий пакет для рвоты и вхожу. Отдёргиваю занавеску и сердце сжимается: на больничной койке лежит мальчик, а за его спиной, свернувшись, мама осторожно гладит его по спине. Отец держит пластиковый лоток перед сыном.

— Привет, Чарли, — говорю я как можно мягче. — Я доктор Китон, а это доктор Эндрюс. Похоже, ты сегодня неважно себя чувствуешь, да?

Чарли едва кивает, лицо бледное, почти прозрачное в утреннем свете. Мама протягивает руку, я крепко её жму, затем — руку отца. Эндрюс делает то же. Я сажусь к изножью кровати и коротко рассказываю Чарли и его родителям результаты обследования. Ранним утром я уже говорила, что мы подозреваем, но теперь подтверждаю диагноз и сообщаю, что через несколько минут он отправится на операцию.

— Мы с доктором Эндрюсом обещаем хорошо о тебе позаботиться. Ты немного поспишь, а когда проснёшься, думаю, почувствуешь себя гораздо лучше.

Чарли никак не реагирует на мой оптимизм. Я замечаю кусочек синего пластика под одеялом у его плеча и, слегка приподняв ткань, шутливо заглядываю.

— А кто у нас тут прячется?

Он отводит руку, и одеяло сползает, открывая игрушку.

— Не осуждай меня, я подзабыла трансформеров, но это же… — я разглядываю синюю каску, красную броню и лихорадочно вспоминаю имя.

Чуть не давлюсь слюной, когда за моей спиной гулко раздаётся.

— Оптимус Прайм.

Чарли улыбается, глядя мимо меня на доктора Эндрюса, а мама тихо смеётся.

— Точно, Оптимус Прайм! Хочешь, чтобы он пошёл с тобой, когда мы будем чинить твой животик?

Сзади я слышу, как Эндрюс прочищает горло — наверняка хочет, чтобы я обернулась и увидела его неодобрение, но это не его решение. Настоящий операционный стол и стерильное поле — дело серьёзное, но если Оптимус Прайм постоит на столике медсестры, вреда не будет. Доктору Буке пора немного расслабиться.

Чарли кивает, и я сжимаю его ногу.

— Сегодня твой счастливый день, Чарли. Оптимус Прайм — любимый супергерой доктора Эндрюса. Его сила нам пригодится, чтобы операция прошла идеально.

Я поднимаюсь и обращаюсь к родителям.

— За вами скоро придут, чтобы отвести в предоперационную.

Показываю пальцем на Оптимуса.

— Не забудь взять его, может, нам понадобится его сила.

После того как родители отвечают, что вопросов нет, я выхожу. Беру антисептик, медленно втираю в ладони и иду дальше, чувствуя, как от Эндрюса исходит жар.

Когда мы оказываемся вне слышимости, он хватает меня за локоть, останавливая.

— В моей операционной игрушкам не место.

Я делаю вид, что удивлена его резким замечанием, приоткрывая губы.

— А я думала, Оптимус Прайм — ваш любимый супергерой?

Его пальцы сжимают мой локоть сильнее, и он отводит меня в сторону, освобождая проход.

Я вырываю руку и бросаю на него раздражённый взгляд.

— Это же не значит, что я пообещала, будто Оптимус Прайм возьмёт в руки скальпель, ради всего святого. Он просто будет лежать в трёх метрах на сестринском столике, прямо рядом с ручкой и папкой, которые тоже приносят с улицы. Мы не нарушим ни одного закона, если дадим ребёнку немного спокойствия перед наркозом. Почему для вас это такая проблема?

Колт отводит взгляд в сторону, его челюсть ходит туда-сюда, и выражение лица чуть смягчается.

— У вас что, предвзятость к трансформерам?

Он косо смотрит на меня и закатывает глаза с явным раздражением.

— Или я ошиблась, и ваш любимчик — Бамблби?

Клянусь, мне показалось, что он был на грани того, чтобы улыбнуться, но он быстро берёт себя в руки и прочищает горло.

— Я бы не стал относить трансформеров к супергероям.

Я округляю глаза, поражённая тем, что он вообще попытался пошутить.

— А я бы поспорила: любой, кто спасает мир, — супергерой.

Его ноздри едва заметно раздуваются, будто он сдерживает ещё одну улыбку. Он смотрит на меня так долго, что его взгляд меняется: раздражение исчезает, уступая место чему-то другому. Не пугающему, но такому же опасному. И от этого по груди начинает расползаться румянец, поднимаясь всё выше к шее. Кажется, он тоже это замечает, потому что уголок его губ едва заметно дёргается в удовлетворении.

Мы продолжаем смотреть друг на друга в тишине, едва сдерживая скрытые улыбки, пока мимо не проходит медсестра, и нам приходится посторониться. Я здороваюсь, она желает нам доброго утра, и, конечно же, Колт не отвечает.

— Пошли, — рявкает он, снова прячась за своей ворчливой бронёй, и быстрым шагом идёт по коридору. — Раз уж ты так уверена, что Оптимус Прайм поможет нам в операционной, тогда сама и проведёшь операцию.

Слава богу, что он идёт впереди, потому что ему не нужно видеть, как у меня отвисла челюсть от смеси восторга и нервного предвкушения. Я ассистировала при бесчисленном количестве удалений аппендикса, и лапароскопических, и открытых, но всегда в роли помощника, в основном убирая и закрывая разрез. А сейчас… это шанс, о котором я мечтала.