Чтение онлайн

— Не пытай напрасно искать умозрніемъ то на что укажетъ теб сердце и подскажетъ вра, отвчалъ мн старый монахъ. когда я обратился къ нему съ вопросомъ о мст крещенія Іоанна. — Вся земля и вода святы вокругъ; къ чему же искать иной святыни, къ чему же пытать умъ, когда столько вковъ милліоны людей на этомъ мст проливали слезы молитвы и умиленія. Не хочешь врить сердцу — не врь, но берегись поврить уму не спрося сердца…

Уже совсмъ стемнло, когда покинули насъ добрые монахи посл долгихъ уговоровъ и зазываній на ночлегъ въ монастырь. Въ такую чудную весеннюю ночь, когда дышетъ ароматами лсъ, когда поютъ не умолкая цикады, когда человкъ можетъ забыться подъ покровомъ сни зеленаго лса, — не можетъ спаться въ четырехъ стнахъ душной кельи. Не раскинувъ даже шатра, котораго не было у насъ, мы съ Османомъ остались ночевать подъ тнью развсистой ивы надъ самымъ берегомъ Іордана. Легкимъ облачкомъ тумана покрылись его темносвинцовыя воды, которыя, казалось, зашумли сильне чмъ днемъ, когда сотни веселыхъ звуковъ зеленой чащи заглушали лепетъ волнъ. Какая-то птица протяжно закричала на другомъ берегу, потомъ шлепнулась въ воду и замолчала. Слышно было только какъ кто-то плескался въ рк среди зарослей камыша и въ окрестныхъ кустахъ шелестили еще незаснувшія птицы. Мой Османъ сидлъ молча у костра и курилъ свою неизбжную трубку, отдаваясь всецло этому занятію, не замчая и не желая примчать что творилось вокругъ его. Наши кони, навшись за день въ волю свжей и сочной травы, слегка пофыркивали отъ удовольствія, словно предвкушая пріятность проваляться цлую ночь вмсто бшеной ночной скачки какою мы угощали ихъ въ предшедшіе дни. Обиліе мелкой мошкары, налетвшей изъ чащи, заставило насъ поддерживать усердно костеръ смолистыми втвями тамариска, бальзамическій дымъ коего оттонялъ рои докучливыхъ наскомыхъ, попадавшихъ въ уши, носъ, ротъ и глаза. Въ тихомъ раздумьи сидлъ я предъ веселымъ огонькомъ, подкладывая зеленыя втви и любуясь какъ огонь пожиралъ молодые листочки, сперва сморщивъ ихъ и изсушивъ, и какъ трещали сухія втки, разбрасывая рои блестящихъ искръ.

Наступила ночь, тихая звздная ночь, когда не шелохнется воздухъ и земля спитъ подъ дымкой ночныхъ испареній. Словно горсть самоцвтныхъ камней надъ складкой воздушной фаты, искрятся, горятъ и мерцаютъ сотни золотыхъ свтляковъ, пляшущихъ рзво въ волнахъ бловатой мглы. Багровый отблескъ костра, прорвавшись сквозь кружевную стну кустовъ, палъ на рку и отбросилъ красноватую тнь; дв-три рыбки всплеснулись въ вод, какая-то птица взлетла на воздухъ, покружилась надъ ркой и полетла въ кусты, а тамъ опять все пріумолкло и спитъ. Только веселыя цикады ведутъ свои немолчныя псни, вторя шелесту листвы и стрекотанью кузнечиковъ, днемъ и ночью поющихъ въ зеленой трав. Но вотъ крикнулъ гд-то жалобно шакалъ, какъ ночной сторожъ, опросившій пустыню, прокатился звучно его окрикъ въ ночной тиши, и въ отвтъ ему отозвались и горы, и лсъ, и пустыня. Десятки грустныхъ однозвучныхъ голосовъ отвчали ему, словно застонала вся долина Іордана…

Все ярче и ярче разгорался нашъ костерокъ, куда мы валили безъ сожалнія сухія и свжія втви тамарисковъ и ивъ; густой столбъ дыму поднялся высоко, разгоняя комаровъ и «скниповъ», составлявшихъ издревле одинъ изъ бичей при-Іорданскихъ странъ. Выше заросли лса поднялся кверху нашъ освщенный заревомъ дымокъ, словно условный знакъ, призывающій гостей къ нашему костерку. Не прошло и получаса, какъ изъ чащи лса внезапно появился незваный гость. Какъ привидніе ночи, онъ подкрался къ еашему становищу и вдругъ предсталъ предъ нашими полусонными глазами, озаренный багровымъ отсвтомъ ярко вспыхнувшаго костерка. Высокая, сухая, блая фигура, въ одяніи напоминавшемъ скоре покрывало чмъ рубаху, придвигалась медленно и неслышно по мягкой трав, не подавая никакого знака ни голосомъ, ни движеніемъ. Отороплый Османъ вскрикнулъ, увидя благо незнакомца, и забормоталъ слова молитвы отгоняющей нечистую силу. Въ про тивоположность своему кавасу, прежде всего я схватился за оружіе, приготовившись съ револьверомъ въ рук встрчать постителя ночи. Замтивъ наше смущеніе и блескъ сверкнувшихъ стволовъ, незнакомецъ остановился; на смугломъ лиц его я замтилъ гримасу: углы рта, обрамленнаго черною бородкой, нервно подернулись кверху, длинный носъ какъ-то глубже ушелъ во впавшія щеки, и темныя ямки орбитъ вдругъ освтились огненнымъ взоромъ, при вспышк нашего потухавшаго костра.

— Осаби ит-абеджикъ, ехериджакъ (о, другъ мой, послушай что я хочу теб сказать)! вдругъ заговорилъ незнакомецъ, опускаясь на землю саженяхъ въ двухъ отъ костра.

— Ирхабу фокъ айни у фокъ рази (добро пожаловать, моя головка, мой глазокъ)! отвчалъ я, стараясь какъ можно привтливе отнестись къ полудикому гостю.

Медленно, словно боясь, поднялся бедуинъ и подошелъ къ нашему костру. Тутъ только я замтилъ что онъ несетъ на себ цлый арсеналъ оружія и могъ бы, пользуясь ночью и засадой, перестрлять насъ по одиночк еслибы питалъ злыя намренія относительно кого-нибудь изъ насъ. Успокоившись нсколько отъ минутнаго волненія, я сталъ съ любопытствомъ разсматривать незнакомца. Увидя близко ночнаго постителя, успокоился и Османъ, и какъ будто стыдясь своего испуга, старался быть какъ можно ласкове съ незнакомцемъ. Пользуясь этимъ, я поручилъ своему кавасу переговорить съ нашимъ гостемъ и освдомиться о причин его внезапнаго посщенія.

Дикій пришелецъ былъ типъ истаго Бедуина, сына горъ и пустыни; высокая, худощавая, словно изъ стали отлитая фигура его дышала подвижностью и силой; вс мускулы тла и лица принимали участіе въ оживленномъ разговор который онъ повелъ съ Османомъ, горячась и крича какъ будто рчь шла о чемъ-нибудь необыкновенномъ, тогда какъ то было простымъ объясненіемъ. Живые глаза такъ и бгали въ своихъ орбитахъ, обращаясь то на меня, то на Османа; длинныя, сухія руки то схватывались за саблю и ружье, то простирались въ направленіи къ Моавитскимъ горамъ, гд кочуютъ сродичи нашего пришельца. Долго и шумно шло объясненіе Бедуина съ моимъ кавасомъ; мн казалось порой что они вызываютъ другъ друга на бой: такъ энергичны были ихъ жесты, такъ крикливы и наступательны выраженія которыми прерывалась эта бесда. Прислонившись къ дереву, я такъ же жадно прислушивался къ словамъ обоихъ Арабовъ, какъ и всматривался въ лицо дикаго Бедуина; къ сожалнію, я могъ понять очень немного, потому что разговоръ шелъ на арабскомъ нарчіи моавитскихъ горцевъ и притомъ такъ быстро что ухо мое не могло уловить даже связи отдльныхъ словъ, не только смысла и значенія цлыхъ фразъ, относившихся ко мн. Терпливо переждавъ окончанія оживленной бесды, я спросилъ Османа о результат его переговоровъ.

Сообщенныя мн свднія не были особенно успокоительнаго свойства. Нашъ гость пришелъ предупредить еасъ чтобы мы были осторожны и скоре уходили съ береговъ Іордана. Багровый дымъ нашихъ костровъ уже вторую ночь замченъ Бедуинами горъ, и они готовы перейти Іорданъ чтобы попросить бакшишъ у Франковъ, зашедшихъ въ область ихъ владній. Абу-Салехъ не желаетъ зла мискубъ хаджи (русскому поклоннику) котораго онъ видитъ уже третій день въ долин Эль-Гора и пришелъ оказать ему небольшую услугу, за что разумется полагается хорошій бакишишъ.

Кто былъ на Восток, тотъ знаетъ что такое бакшишъ, это растяжимое до безконечности слово. Отъ нсколькихъ пиричекъ (мелкая монета) онъ можетъ доходить до милліоновъ рублей, смотря по положенію и условіямъ дающаго и получающаго бакшишъ. Подачка нищему, бакшишъ, можетъ быть полкопйки, тогда какъ бакшишъ султана паш уже равняется тысячамъ лиръ, а бакшишъ хедива повелителю правоврныхъ измряется милліонами золотыхъ. При одномъ слов, даже намек на бакшишъ, я понялъ къ чему ведетъ хитросплетенную рчь нашъ ночной поститель. Не отрицая вовсе возможности подвергнуться нападенію за-іорданскихъ Бедуиновъ, которые часто переходятъ въ бродъ рку чтобы напасть на поклонниковъ и туристовъ, я усомнился невольно въ значеніи услуги которую навязалъ намъ Абу-Салехъ.

— Московъ аскеръ (русскій солдатъ) не боится Арабовъ, веллъ я передать своему гостю. — Для врага есть пули и сабли, какъ для друга — чашка кофе и трубка добраго табаку. Когда христіанинъ приходитъ какъ хаджа (покловникъ) на берега священной рки, онъ приходитъ молитсься, а не воевать и если Абу-Салехъ говоритъ правду, онъ увидитъ что самъ Аллахъ накажетъ тхъ кто мшаетъ молиться.

Мои слова непріятно подйствовали на Араба, который понялъ что его уловка не удалась, но надежда сорвать бакшишъ была слишкомъ велика, и онъ пытался уврять въ своей лжи, хотя самое лицо его изобличало лукавую рчь.

— Московъ храбръ, о томъ знаютъ Арабы, но онъ одинъ, а ночь темна; твой огонь идетъ высоко къ небу, и глазъ Бедуина видитъ его издали. Абу-Салехъ сказалъ все, онъ теперь покинетъ костеръ своихъ друзей. Кейсбахтъ (доброй ночи)!

Проговоривъ скороговоркой эти слова, Абу-Салехъ приподнялся, оправилъ свое ружье, осмотрлъ его кремни, и приложивъ руку ко лбу въ знакъ своего почтенія, медленно какъ тнь удалился въ кусты въ ту же сторону откуда и пришелъ.

До сихъ поръ спокойно бившееся у меня сердце теперь стало биться усиленне, и темное подозрніе пало какъ-то сразу на мою душу. Зачмъ приходилъ Абу-Салехъ, зачмъ предупреждалъ и зачмъ удалился? Не говорилъ-ли онъ правду? Не въ заговор ли онъ съ Бедуинами за-Іорданья? Что будетъ съ нами и что предпринять? Вс эти вопросы какъ-то неотвязно лзли въ голову, привода въ хаотическій безпорядокъ мысли такъ мирно и спокойно настроенныя прекрасною ночью. Если есть хотя доля правды въ словахъ Абу-Салеха, если хотя двое или трое Бедуиновъ собираются или соберутся напасть на насъ пользуясь тишиной ночи и покровомъ густой заросли іорданскихъ лсовъ, то положеніе наше не лучше чмъ запертыхъ облавой зврей, которыхъ собираются травить. Молча другъ на друга глядли мы съ Османомъ, не зная что предпринять, но чувствуя что мы не можемъ оставаться при прежнемъ ршеніи провести ночь надъ обрывомъ священной рки. Какъ-то невольно глаза наши устремлялись въ ту сторону откуда вышелъ и куда скрылся таинственный Абу-Салехъ, словно ожидая нападенія невидимыхъ враговъ. Костеръ нашъ началъ потухать, но у насъ не было охоты поддерживать его снова; намъ казалось теперь что лучше загасить его совсмъ чтобы въ самомъ дл не служить приманкой такимъ проходимцамъ какъ только-что покинувшій насъ ночной поститель, Абу-Салехъ.

Мой Османъ не былъ трусомъ на пол битвы, что доказываетъ медаль полученная имъ за экспедицію въ Іеменъ, но онъ боялся ночи, боялся ея призраковъ; все таинственное пугало его: мой утренній эпизодъ, кое-какіе разказы монаховъ и наконецъ странное появленіе Абу-Салеха разстроило окончательно моего каваса, и онъ не доврялъ самому себ. Вся фигура его выражала растерянность. Десять разъ онъ поправлялъ свои пистолеты, осматривалъ тупую саблю, къ чему-то продувалъ заряженное уже два дня ружье и вообще своимъ видомъ производилъ мрачное впечатлніе и на своего господина.