Чтение онлайн

— Московъ слпъ и глухъ, какъ-то отчаянно вполголоса пробормоталъ Бедуинъ, не столько въ свое оправданіе сколько для того чтобъ отвтить что-нибудь. — Абу-Салехъ такъ честенъ какъ и Османъ и никогда не предастъ друга.

Съ этими словами Бедуинъ повернулся, вскинулъ на плечо свое ружье и удалился въ темную чащу лса. Ложь и выдумка Абу-Салеха были до того очевидны что я не могу простить себ цлаго получаса паники которую онъ навелъ на меня и Османа, заставивъ насъ постыдно ускакать съ зеленющихъ береговъ Іордана. Ворочаться было поздно, а проводить ночь въ пустын, когда въ нсколькихъ верстахъ отсюда можно найти гостепріимный кровъ въ руской страннопріимниц Іерихона, было бы неостроумно, тмъ боле что все равно мы не могли бы заснуть спокойно эту ночь. Мы ршились, поэтому, хать въ Іерихонъ, гд можно было отдохнуть посл двухъ малосонныхъ ночей.

— Эль-Риха, эль-Риха! радостно кричалъ Османъ, узнавъ о моемъ ршеніи не оставаться больше въ пустын.— Туда не придутъ къ намъ Абу-Салехъ и Бедуины пустыни.

Словно предвкушая скорый отдыхъ, наши кони помчались быстро по равнин, звонко постукивая своими крпкими копытами о металлическую почву и слегка пофыркивая, когда свжій втерокъ ночи прилеталъ къ намъ съ береговъ Мертваго Моря.

Іерихонъ, Іерихонъ! Какъ много сливается въ нашемъ представленіи при одномъ имени этого нкогда великаго города и какъ мало отъ него осталось теперь! Палестина изъ конца въ конецъ покрыта великими развалинами прошлаго, отъ котораго часто уцлли лишь одни жалкіе слды, но рдко гд отъ толикаго величія осталось такъ мало какъ на мст Іерихона. Пока кони наши неслись быстрымъ аллюромъ вдоль долины Эль-Гора къ темной кучк зелени скрывающей жалкія лачуги современнаго Іерихона, мысль путника витала далеко за предлами дйствительности. Воображеніе рисовало иныя картины, иныя времена, когда высокія стны окружали столицу царей Ханаанскихъ, одно имя которой — Риха — говорило о благовоніяхъ разлитыхъ въ долин текшей медомъ и млекомъ. Перистыя купы пальмъ осняли благословенный городъ, тонущій въ ароматныхъ садахъ, и чудный источникъ Елисея, котораго воды давали сказочное плодородіе окружающимъ полямъ. Но вотъ зазвучали трубы Навина, пали стны великаго Іерихона, и на заклятомъ вождемъ Езреевъ мст заглохъ и засорился чудный источникъ, терніи и волчцы замнили бальзамники и пальмы, а вмсто стадъ развелись гіены, шакалы и львы, которые своимъ ревомъ напоминали забредшему путнику о второмъ Содом Ханаанской земли….

По полю покрытому колючими травами и кустами наши кони примчали насъ скоро къ небольшому блому домику за каменною стной, гд на мст древней Галгаллы пріютилась русская страннопріимница. Остановились наши взмыленные скакуны. Османъ слзъ съ сдла и постучалъ въ ворота прикладомъ своего ружья. На нашъ зовъ откликнулся заспанный женскій голосъ, и въ перемежку съ арабскими словами я услышалъ русскую молитву. Стуча ключами, хозяйка страннопріимницы отворила ворота, наши кони переступили порогъ русской земли, а за ними вступилъ и я подъ мирную снь Антониновской постройки. {Архимандритъ Антонинъ, настоятель русской миссіи въ Іерусалим, творецъ цлаго ряда русскихъ страннопріимницъ во Святой Земл.}

Какое-то тихое, свтлое чувство охватило меня когда почувствовалъ что стою на русскомъ уголк земли, среди долины Іордана, у древней Галгаллы Навина, и когда вмсто арабскаго привтствія я услышалъ русское «милости просимъ». Невысокая благообразная женщина, вся въ черномъ, стояла предо мной освщенная двойнымъ свтомъ луны и небольшой масляной лампочки. На ея чисто русскомъ лиц было написано столько кротости и смиренія въ ея добрыхъ глазахъ было столько ласки и материнской нжности, что одинокому путнику, прибредшему сюда изъ далекаго свера, въ лиц доброй старушки представилась настоящая мать которая вышла на встрчу сына.

Несмотря на глухую ночь, хлопотунья-хозяйка хотла угостить дорогаго гостя чаемъ и закуской, и только мои усиленныя просьбы удержали ее отъ этого намренія. Кони наши были поставлены подъ навсъ, въ ясли имъ былъ засыпанъ зернистый ячмень. Османъ мой примостился въ нижнемъ помщеніи страннопріимницы, куда хозяйка нанесла ему цновокъ и одялъ, тогда какъ для меня на верху былъ приготовленъ быстро чистенькій нумерокъ съ блыми занавсками, диваномъ и желзною кроватью съ эластическимъ матрацомъ и кисейнымъ пологомъ, защищающимъ спящаго отъ нападенія скниповъ, которыхъ очень много въ долин Іордана. При вид комфортабельной постели меня потянуло невольно на отдыхъ, но яркій дискъ луны, смотрвшей прямо въ раскрытое окно, откуда неслись благоуханіе апельсиновъ и лимоновъ въ цвту и немолчное пніе цикадъ, потянулъ снова на открытый воздухъ, въ садъ, гд ряли рои блестящихъ свтляковъ, гд дышали ароматами чашечки нжныхъ цвтовъ, гд въ жасминовомъ куст надъ журчащимъ ручейкомъ плъ соловей…

Утопая въ сіяніи и нг царившихъ вокругъ, дремалъ безмятежно Іерихонъ; его усыпляли трели бульбул я и крпкій ароматъ его зелени, пьющей воды благословеннаго Кельта. Крики шакаловъ не доносились сюда изъ пустыни, стоны хубар ы (совы) не тревожатъ сна обитателей эль-Риха.

Кроткій призывъ моей хозяйки напомнилъ мн что тло проситъ отдыха и покоя. Съ какою-то грустью покинулъ я апельсинный садъ и поднялся на верхъ, гд ожидали меня большая кружка козьяго молока, тарелка оливъ и ломоть русскаго чернаго хлба. Отказавшись отъ угощенія, я поспшилъ раздться и упалъ въ кровать, опустивъ пологъ. Іерихонъ царей Хананейскихъ, Іерихонъ временъ Адріана и крестоносцевъ, полумертвая пустыня вокругъ, чудное Море Смерти вблизи, священный Іорданъ, и русскій уголокъ съ мягкими кроватями, кисейными пологами, чернымъ хлбомъ и самоварами какою-то безсвязною чередой промелькнули въ моемъ воображеніи, и я заснулъ какъ можетъ заснуть только тотъ кто не спалъ дв ночи и перенесъ рядъ впечатлній которыхъ не забыть никогда…

Поздно утромъ на другой день я проснулся съ тмъ чтобъ отдаться всецло тихому, торжественно радостному настроенію. Сброшено было ненужное оружіе съ пояса, съ сердца спали тревоги и опасенія, свтло и чудно было у меня на душ когда я вышелъ въ зеленый садъ, еще дышавшій свжестью ночи, и увидалъ въ тни апельсинныхъ деревъ столъ накрытый чистою скатертью, на которомъ весело шиплъ самоваръ, раздуваемый хлопотуньей-старушкой. На стол, кровл хлба, молока и оливъ, красовалась русская яичница, деревянныя русскія ложки, салфетки и полный чайный приборъ. Какъ-то странно было видть все это подъ яркимъ небомъ Палестины, на мст Иродова театра и въ виду Галгаллы, жертвеннаго ка. мня временъ предшедшихъ Навину. Но исторія не знаетъ невозможности и ставитъ русскую страннопріимнпцу какъ въ долин Іордана, такъ и подъ дубомъ Маамрійскимъ и въ апельсинныхъ садахъ благоухающей Яффы. Часа полтора я прочайничалъ съ доброю хозяйкой и въ бесд съ нею убдился какою могучею нравственною силой обладаетъ эта на видъ хилая, не богатая здоровьемъ старушка и какимъ цивилизующимъ началомъ она является среди полудикихъ обитателей Риха. Много пеняла мн добрая женщина что я провелъ дв ночи на берегахъ Іордана, не воспользовавшись кровомъ обители Предтечи и съ ужасомъ выслушала разказъ о моихъ приключеніяхъ… Сильно ругнула она «разбойника Салеха», котораго знала съ нехорошей стороны и считала способнымъ навести на путника шайку за-іорданскихъ грабителей. Между тмъ мой кавасъ сводилъ напоить коней и приготовилъ ихъ къ экскурсіи на Джебель-Карандаль, Сорокадневную Гору, куда я хотлъ взобраться сегодняшнимъ утромъ.

Незадолго до полудня выхали мы съ Османомъ изъ воротъ русскаго дома и похали вдоль небольшаго ручья, берега коего заросли густо колючимъ кустарникомъ; теревинъ, цаккумъ и нэбтъ, небольшое деревцо приносящее плоды величиной въ вишню, называемые акридами, и небольшіе лубки съ маленькими колючими листьями, вотъ главныя растенія окрестностей Іерихона. Подъ голубымъ небомъ Палестины, среди панорамы горъ стснившихъ Іорданскую долину, предъ грознымъ очеркомъ Сорокадневной Горы, эти небольшіе лски, залитые снопами сирійскаго солнца, кажутся прекрасными игармонируютъ вполн съ окружающею природой. Какъ огромные круглые плоды, на многихъ деревьяхъ висятъ бумажныя гнзда осъ и пчелъ, обильныхъ въ этихъ лскахъ; десятки птицъ оживляютъ ихъ своими мелодичными пснями, тогда какъ ящерицы, зми и многочисленныя наскомыя придаютъ жизнь полуприкрытой зеленью почв, полувысохшей трав и сровато желтымъ глыбамъ известняковъ и глинъ, составляющихъ почву Іорданской долины. Черезъ полчаса зды отъ русскаго дома мы были у источника пророка Елисея.

Изъ груды нагроможденныхъ природой камней, журча и переливаясь алмазами на солнц, бьетъ сильная струя, которая питается водами со склоновъ Сорокадневной Горы. Немло во всей Палестин такихъ водообильныхъ струй, какъ струя Айнъ эс-Султанъ, источника Царей; еще мене такихъ гигантскихъ бассейновъ какъ бассейнъ источника Елисея. Сложенный изъ огромныхъ камней, едва носящихъ слды обработки, и напоминающій постройки циклоповъ при длин почти во сто саженъ и ширин въ семьдесятъ, этотъ бассейнъ поражаетъ туриста, даже привыкшаго встрчать въ Палестин колоссальныя гидравлическія сооруженія. Рядъ развалинъ на холмахъ окружающихъ Айнъ эс-Султанъ, съ остатками циклопическихъ стнъ, какъ-то живе напоминаетъ о стнахъ великаго Іерихона и переноситъ воображеніе къ тмъ временамъ, когда эти нын пустынныя страны цвли городами и многочисленнымъ населеніемъ, когда соглядатаи Навина изумились плодородію Хананейской земли, которую еще Флавій назвалъ божественнымъ мстомъ , не имвшимъ соперниковъ во всемъ мір.

Русскій архимандритъ первый положилъ основаніе четвертому Іерихону; около страннопріимицы Антонина уже ютится населеніе: въ самомъ дом вчно толпятся русскіе туристы и паломники для которыхъ Палестина стала давно уже своею землей. Безвстные, убогіе, скудные матеріальными средствами, но богатые врой и энергіей, они давно уже проходятъ изъ конца въ конецъ Евангельскую страну, переская ее, по способу апостольскаго хожденія, во всхъ направленіяхъ. Предъ русскою, простою, не хитрою, но могучею силой рушатся вс преграды, и нашъ одинокій паломникъ, срый мужичокъ или старушонка съ посохомъ въ рук и ранцемъ на плечахъ, встрчается въ такихъ уголкахъ Палестины куда зазжій туристъ считаетъ рискомъ показаться даже увсившись оружіемъ и въ сопровожденіи конвоя.

У источника Елисея глазамъ моимъ предстали живыя доказательства этой русской силы и желзной энергіи, предъ которою отступаетъ въ изумленіи даже полудикій грабитель-Бедуинъ. Растянувшись на своихъ зипунахъ, подложивъ свои сумки подъ головы, подъ прямыми лучами сирійскаго солнца лежали два хилые мужичонка; возл нихъ, смотря на міръ потемнвшими очами, сидлъ старый слпецъ; свтлая радость была написана на его безжизненномъ чел, увлаженномъ потомъ и слезами, катившимися по загорлымъ щекамъ; уста шептали молитву, хилыя руки творили крестное знаменіе, вся фигура слпаго старца дышала умиленіемъ и восторгомъ.