Чтение онлайн

Пока мы сидли въ недоумніи, въ какой-нибудь полуверст отъ насъ раздался выстрлъ; длинный, протяжный какъ ударъ бича, онъ перекатился раза два-три въ лсной чащ и замеръ на той сторон Іордана. Я вздрогнулъ невольно, Османъ тоже; обоимъ намъ стало такъ жутко какъ предъ боемъ въ виду невидимаго врага подкрадывающагося къ намъ.

— Бжимъ скоре отсюда, господинъ! скоре зашепталъ чмъ заговорилъ мой кавасъ;— Бедуины пустыни недалеко, намъ уже не уйти отъ нихъ. Ружья ихъ быть-можетъ смотрятъ на насъ изъ чащи.

Сердце забилось у меня какъ-то неровно при этихъ словахъ Османа; мн показалось что я слышу шорохъ таинственныхъ враговъ и вижу дула ихъ ружей направленнвхъ прямо на насъ. Между тмъ оторопвшій кавасъ собиралъ кое-какіе пожитки наши, разбросанные на становищ, и сдлалъ коней, повидимому не особенно расположенныхъ идти впередъ вмсто того чтобы проваляться на душистой трав.

Прошло еще нсколько минутъ, длинныхъ, тяжелыхъ, отчаянно скучныхъ… Кругомъ все было тихо, и какъ ни прислушивалось мое настороженное ухо, оно не могло ничего услыхать. Звуки лса и ночнаго покоя не нарушали ночной тишины; только сердце стучало какъ-то сильне, да шакалы стонали чаще и тоскливе. Далеко за ркой гд-то засвисталъ восточный соловей, и его малиновыя трели понеслись по долин Эль-Гора; «запахъ розы съ псней соловья несетъ съ собою счастливыя ночи, ядъ измны и коварная пуля таятся тоже во мрак ночей; пестрый олеандръ открылъ для поцлуя зефировъ (ниссимо) свои ароматныя губки, звуки лобзанія слышатся въ листв, срый буль-буль (соловей) поеть о любви, пылая страстью, стрекочетъ цикада… Тутъ же рядомъ крадется злодй, острый кинжалъ пьетъ кровь намченной жертвы, горькій ядъ мертвитъ тло, а свинцовая пуля ищетъ сердца чтобъ его поразить…»

Невольно мн припомнилась теперь когда-то слышанная псня Гафиза, невольно я отдался впечатлнію охватившему уже давно моего проводника. Врагъ могъ быть уже недалеко около насъ… Я весь превратился въ слухъ и зрніе, стараясь изъ звуковъ лсной чащи выдлить шорохъ ползущаго врага. и напрягалъ все свое зрніе чтобы пронизать темную стну зелени окружавшую насъ.

Наконецъ мы собрались и тронулись въ путь, убгая предъ невидимымъ и неосязаемымъ врагомъ. Кони медленно ступали и еле пробирались по тропинк въ густой поросли, поминутно зацпляясь и путаясь въ ней. Мягкіе звуки ихъ копытъ казались намъ громкими какъ выстрлы, а легкое пофыркиваніе — криками способными привлечь врага. Не отдавая себ вполн отчета во всемъ происходившемъ вокругъ, я халъ позади Османа торопившагося впередъ, повторяя вс крюки и завороты которые продлывалъ его привычный бгунъ. Невесело у меня было на душ, но досада брала верхъ надъ осторожностью, и мн казалось подлою трусостью бжать поддаваясь страху проводника и не видя въ глаза опасности.

— Стой, Османъ, мы не подемъ дальше! наконецъ не выдержавъ закричалъ я и остановилъ своего коня. Мой кавасъ обернулся, и на его изборожденномъ морщинами лиц при слабомъ отсвт ночи выразилось изумленіе.

— Яллахъ емхи (скорй впередъ)! какъ-то отчаянно крикнулъ онъ въ отвтъ, и вслдъ затмъ раздался второй выстрлъ, гулко прокатившійся въ чащ лсной.

Было что-то особенно потрясающее въ этихъ выстрлахъ пущенныхъ незримою рукой. Кто и зачмъ нарушалъ покой заснувшей пустыни, кому угрожали эти выстрлы, въ чью грудь была направлена свинцовая пуля, когда вокругъ все дышало покоемъ и безмятежною тишиной, вотъ вопросы которые докучливою чередой лзли въ голову. Пораженный, испуганный Османъ уже не слушалъ моихъ приказаній и мчался неудержимо впередъ, призывая за собой господина. Паника моего каваса, обстановка окружавшая меня и полная беззащитность въ виду таинственнаго врага, все это до того подйствовало на меня что я послдовалъ совту Османа и мчался по лсной троп, не обращая даже вниманія на то что сотни сучьевъ и втвей зацпляли и хлестали васъ и нашихъ лошадей. Первый разъ въ жизни я испыталъ тотъ паническій страхъ который гонитъ часто цлыя тысячи людей отъ одного призрака опасности и пережилъ въ самомъ себ минуты показавшіяся длинными часами…

Чрезъ четверть часа бшеной скачки, въ теченіе коей я не видалъ своего проводника, мой конь очутился на вызд изъ лса и помчался по открытой мстности разстилающейся до береговъ Бахръ-Эль-Лута. Показавшаяся изъ-за Моавитскихъ горъ полноликая луна слегка серебрила пустыню и придавала ей тотъ фантастическій оттнокъ который Арабы зовутъ «сіяніемъ ночи». При свт залившемъ пустыню я различалъ и своего Османа, и его коня, и даже небольшой блый узелокъ хранившій нашу провизію. Выскакавъ изъ густой поросли іорданскихъ лсовъ, пугавшихъ своею темнотой, и очутившись на ровномъ освщенномъ простор. на которомъ не могъ угрожать никакой невидимый врагъ, я почувствовалъ сразу что сердце перестало сжиматься, сознаніе прояснилось. И покинувшая было бодрость вернулась какъ-то сразу, когда миновали страхи порожденные мракомъ, и взоръ упалъ на поверхность залитую луннымъ сіяніемъ. Я пріостановилъ своего коня и, не желая углубляться въ пустыню, похалъ вдоль лса скрывавшаго Іорданъ. Только теперь я увидлъ ошибку которую вольно или невольно сдлалъ Османъ, бросившись со страха не поперекъ, а вдоль лсной полосы облегающей берега священной рки, что заставило насъ сдлать версты полторы-дв лишняго бга.

Не прошло и получаса какъ я, уже вполн успокоенный и не тревожимый выстрлами, пугавшими только въ густой поросли лса, лежалъ на своемъ плащ на голомъ песк, вперивъ свой взоръ въ голубое небо, гд боролось мерцаніе звздъ съ тихимъ ровнымъ сіяніемъ луны. Наши кони тоже отдыхали; только Османъ не могъ успокоиться вполн и какъ-то озабоченно посматривалъ вокругъ и особенно въ темную стну Іорданскихъ лсовъ, которые чернли недалеко отъ насъ. Прошло еще съ полчаса… Вперивъ свои взоры въ таинственный лсъ, попрежнему всматривался Османъ; давно приготовивъ свои пистолеты и ружье, мой кавасъ все еще не могъ освободиться отъ мысли о внезапномъ нападеніи Арабовъ пустыни и не разсдлывалъ коней, спокойно дремавшихъ на песк. Мои мысли не были такъ тревожны, и меня занимало боле небо чмъ вс опасенія Османа. Въ свтло-голубой серебристой синев плавали надъ нашею головой яркія созвздія. Почти въ зенит горла блистательная Вега; Арктуръ, Денебола, Регулъ и Проціонъ яркою дугой протянулись по синему небу, тогда какъ Альдебаранъ, Капелла и Алгенибъ слабо мерцали предъ золотымъ шаромъ полноликой луны. Привыкшій глазъ находилъ на голубомъ небосклон и Пегаса, и Кассіопею, и Медвдицъ, и Корону, но его взоры тонули въ надзвздной глубин пронизанной мягкимъ сіяніемъ мсяца.

— Уа-уа! Яраголь (смотри, человкъ)! вдругъ какъ бшеный вскрикнулъ Османъ и вскочилъ словно ужаленный змей… Длинное ружье блеснуло своимъ яркимъ стволомъ въ его рук, и я заслышалъ зловщій звукъ взводимыхъ курковъ.

Быстрый взоръ мой, упавъ съ небесъ на землю, запримтилъ блое пятно, ярко озаренное лучами мсяца, показавшееся на темномъ фон Іорданскаго лса. Пятно это казалось неподвижнымъ, потомъ начало отдляться и мало-по-малу очутилось на ровной поверхности залитой фосфорическимъ сіяніемъ; длинная металлическая полоска сверкнувшая на этомъ пятн позволила заподозрить ружье въ рукахъ новаго незнакомца, который подвигался не торопясь по направленію къ нашему становищу. Завидя новый предметъ, зафыркали наши кони и насторожили свои уши; арабскіе скакуны чуютъ издали друга и врага, говорятъ Бедуины, полагаясь часто на чутье лошадей.

— Эш-и-макъ (кто ты)? крикнулъ я выходя на встрчу блому незнакомцу. Отвта не было, но вся закутанная въ бломъ фигура продолжала приближаться. Сердце опять забилось сильне, рука невольно сжала крпче врную берданку, и я повторилъ свой вопросъ. Незнакомецъ въ отвтъ отчаянно замахалъ руками и показывая правою рукой на лсъ лвою ладонью давалъ мн знать чтобъ я замолчалъ…

Я подвинулся еще стараясь своею быстротой заглушить трепетаніе сердца и ободрить Османа, уже готовившаго нашихъ коней. Чмъ ближе подходилъ я къ блому незнакомцу, тмъ смле и порывисте былъ мой шагъ, и когда я былъ всего въ трехъ-пяти саженяхъ разстоянія отъ Бедуина, я услышалъ знакомый голосъ, по которому узналъ Абу-Салеха.

— Энта рагулъ таибъ Московъ (ты Русскій — молодецъ)! заговорилъ Арабъ, — но ты неостороженъ какъ женщина или овца. Бдный Абу-Салехъ снова пришелъ предупредить тебя что враги недалеки и что они ищутъ тебя и Османа. Бги поскоре въ эль-Риха (Іерихонъ), гд ты найдешь тихій покой и куда проведетъ тебя Абу-Салехъ.

При напоминаніи о врагахъ я почувствовалъ снова что моя смлость покидаетъ меня, но одинъ пристальный взглядъ на Араба, не умвшаго скрыть свою радость при вид моего страха, открылъ снова мн глаза. Съ какою-то особенною логическою силой представилось мн теперь что Абу-Салехъ лжетъ, что разказъ о дикихъ Бедуинахъ выдуманъ имъ самимъ для того чтобы сорвать съ меня бакшишъ, и что даже выстрлы напугавшіе насъ произведены были тоже его рукой.

— Аллахъ и его Пророкъ наградятъ Абу-Салеха за его любовь къ ближнему, отвчалъ я посл нкотораго молчааія, — но напрасно сынъ Эльгорской пустыни пытается напугать и обмануть Москова. Не первый годъ онъ живетъ въ лсу и самъ можетъ распознать друга и врага. Бедуиновъ нтъ вълсахъ Іордана, кром Абу-Салеха; это его ружье стрляло въ ночи, думая напугать одинокаго путника. Такъ не длаетъ честный Арабъ, и если Абу-Салехъ не покинетъ насъ, то мы имемъ ружья которыя не даютъ промаха. Иди съ миромъ откуда пришелъ. Аллахъ архамту (Господь тебя да помилуетъ).

Мои ршительныя слова не понравились коварному Бедуину; надо было видть какъ исказились черты его лица, какъ передернулась вся его длинная мускулистая фигура, когда Абу-Салехъ понялъ что его планы запугиванья рушатся, что его хитрость разгадана врагомъ, и тотъ надъ кмъ онъ хотлъ зло потшаться заставилъ отступить его самого. Руки его судорожно перебирали то винтовку, то широкій ханджаръ торчавшій за поясомъ. Глаза Абу-Салеха метали искры иготовы были, казалось, пронизать меня. Я слдилъ за каждымъ движеніемъ Араба, боясь его внезапнаго нападенія. Моя острожность впрочемъ была напрасна, потому что Османъ въсвою очередь не спускалъ глазъ съ Абу-Салеха, и пуля его винтовки пронизала бы послдняго при первой попытк къ нападенію.