Чтение онлайн

— Но я ненавижу жизнь... Куда же ведетъ эта тропинка, вотъ та, что направо отъ дороги идетъ по каменной стн крутого утеса?

— И эта тропинка таже идетъ на вершину, но она доступна только для тхъ, кто не подверженъ головокруженію.

— Такъ пойдемъ и мы по этой тропйнк.

— Ни за что на свт!

— Неужели вы думаете, что я могла бы жизнь ненавидть, еслибъ боялась смерти? Идемте.

Мистрисъ Дургамъ пошла впередъ по узенькой тропинк. Надъ ихъ головами высилась отвсная скала, подъ ихъ ногами скала шла отвсною стною на нсколько сотъ футъ глубины. Въ прежніе годы Свенъ часто тутъ ходилъ и никогда не примчалъ въ себ ни малйшихъ признаковъ головокруженія; теперь же грудь его сжималась невыразимымъ страхомъ, не за себя, но за прекрасное, дивное созданіе, которое въ нсколькихъ шагахъ отъ него ступало легкою и отважною ногой по разбросаннымъ каменьямъ, изъ которыхъ каждый отдльно могъ бы увлечь въ бездну. Когда эта опасная тропинка до половины была пройдена, мистрисъ Дургамъ обернулась къ нему.

— Какъ вы блдны, господинъ фон-Тиссовъ! сказала она и на ея губахъ мелькнула насмшливая улыбка: — неужели вы боитесь?

— За себя? Нтъ. Но вы знаете, что всякая опасность, которую съ непреклоннымъ мужествомъ выносишь, становится страшна, когда видишь, кто ей подвергается...

— Ну кто же?

— Прошу васъ, идите впередъ. Опасное мсто сейчасъ кончается. Только бы обойти этотъ уголъ; это самое опасное мсто; держитесь крпче къ скал и не смотрите направо въ пропасть.

Мистрисъ Дургамъ пошла впередъ, на минуту остановилась у показанной Свеномъ опасности и, сложивъ руки на груди, смотрла въ бездну. Втеръ, на этомъ воздушномъ пространств имя обширный произволъ, разввалъ ея блую одежду и флагомъ вздымалъ блую вуаль на ея шляп.

— О, какъ тутъ хорошо! воскликнула она: — здсь чувствуешь, что тяжелое бремя жизни все еще легко — какъ перышко; чувствуешь, что его можно стряхнуть какъ пушокъ. О, какъ тутъ хорошо! Вотъ. единственная счастливая минута, какой давнымъ-давно я не испытывала!

Глаза ея жадно смотрли въ глубь бездны, сильно волновалась ея грудь. Вдругъ она сняла перчатку съ руки и бросила ее внизъ, какъ бы предпосылая залогъ смерти, съ которою намеревалась вступить въ борьбу.

Не стало силъ у Свена выносить такой сцены. Сильною рукою схватилъ онъ прелестное созданіе и перетащилъ его чрезъ опасное мсто вокругъ угла до площадки, куда выходила эта тропинка. Тутъ онъ выпустилъ ее изъ рукъ и сказалъ:

— Простите, но я не могъ боле выносить эту игру съ опасностью. Понимаю, что дерзость можетъ навлечь на меня ваше негодованіе навки, но все же лучше потерпть это, чмъ видеть ваше паденіе въ пропасть предъ моими глазами.

Все время пока говорйлъ Свенъ, Корнелія стояла неподвижно предъ нимъ; глаза ея съ изъяснимымъ выраженіемъ устремились на него и только легкая дрожь, какъ-будто въ лихорадочномъ пароксизме, пробегала по ея телу. Черные глаза стали еще чернее, еще блестящее и изъ черныхъ глазъ покатились дв блестящія слезы, за ними еще и еще. Она отвернулась, сла на большомъ, мохомъ обросшемъ камне, закрыла лицо руками и залилась горькими слезами, отъ которыхъ все ея тло судорожно вздрагивало.

Свенъ былъ не мене взволнованъ. Сердце его переполнилось участіемъ и любовью. Онъ бросился на колни предъ плачущею красавицей, схватилъ ея обе руки, умолялъ, заклиналъ сказать ему, не онъ ли ее оскорбилъ.

— О, не плачьте! не плачьте такъ горько! воскликнулъ онъ: — это еще ужаснее, чмъ видеть васъ на краю бездны.

— Дайте мн наплакаться! рыдая говорила красавица: - — вы не понимаете, какъ благодтельны для меня эти слезы!

Мало-по-малу она успокоилась, тло ея не вздрагивало, но слезы все еще текли ручьями, которые разорвали наконецъ окружавшія преграды. Свенъ тоскливо оглянулся, не можетъ ли подсмотрть эту сцену завистливый глазъ или подслушать подозрительное ухо. Но его озабоченность была напрасна. Съ той стороны, откуда они взошли, висла отвсная скала и запирала входъ; съ другой стороны тропинка, усянная острыми каменьями, была почти непроходима отъ густыхъ кустарниковъ; позади ихъ шла отвсная, крутая стна, вершина которой увнчивалась развалинами замка. Поднявъ глаза кверху, можно ясно видть отертанія развалинъ на темно-синемъ неб. Площадка, на которую вступили Свенъ и мистрисъ Дургамъ, была послднею, такъ сказать, ступенью для ноги великана, пробившаго крутую лстницу на утес, довольно пространною ступенью, чтобы чувствовать себя на ней въ полной безопасности, и вмст такою ничтожной сравнительно съ могущественными размрами всего окружавшаго, висвшаго какъ-будто въ воздушномъ пространств. Со всхъ сторонъ видъ не имлъ ни конца, ни края. Подъ ногами яростно бушевалъ потокъ, словно хотлось ему сбросить одинъ изъ утесовъ на пароходъ, который въ это время съ неудержимой силой несся по волнамъ, хотя для глазъ, обнимавшихъ мили пространства, казалось,: что онъ стоялъ недвижимъ. Направо взоръ скользилъ по теченію могучей рки, протекающей величественными извилинами чрезъ обширную равнину до «священнаго города», стоящаго на ея берегу; налво взоръ восторженно покоился на очаровательномъ ландшафт, въ которомъ рка, и островъ, и берега, и городъ, и деревня, виноградники и темные утесы сливались съ днвною гармоніей въ одну картину, которая высилась надъ узкой рамкой береговъ величественными холмистыми волнами до самаго горизонта, обрамленнаго синими горами.

Какая тишина вокругъ! Не доносится туда шумъ колесъ, разбивающихъ волны! Тамъ, на берегу замтна крошечная фигура какого-то охотника. Онъ выстрлилъ въ дичь, порхавшую вроятно въ чащ кустарниковъ; вонъ видно синее облачко отъ выстрла, но ничего не слышно — ничего, кром жужжанія наскомыхъ въ кустахъ ежевики, которою поросли горныя разслины, да веселаго крика сокола, который высоко надъ ними и еще выше надъ развалинами кружился въ воздушной синев.

Ничего не видалъ Свенъ изъ этой дивной картины; онъ стоялъ на колняхъ предъ плачущею красавицей; онъ держалъ ея руки въ своихъ рукахъ; онъ говорилъ сладкія, нжныя рчи, которыя текутъ неистощимымъ потокомъ прямо изъ сердца мужчины, когда онъ взволнованъ до самой глубины искренней любовью и состраданіемъ.

— Да, плачьте, плачьте! говорилъ Свенъ: — это лучше, гораздо лучше, чмъ нмая печаль, больно сжимающая сердце и возлагающая мученическій внецъ на ваше прекрасное чело. Даже въ прошлую ночь я не умлъ ничего вамъ лучшаго пожелать, какъ только слезъ! Да, плачьте, плачьте, и когда пронесутся дальше темныя тучи, омрачающія ваши глаза, тогда прояснится вашъ взоръ и тогда вы увидите, какъ роскошна эта жизнь, несмотря ни на что, и какъ прекрасенъ міръ.

Корнелія отняла платокъ отъ глазъ. Слезы смыли вс слды жесткости и гордости съ ея прекраснаго лица; блдно и покорно было оно, какъ у младенца. Глаза ея не избгали Свена, но она не смотрла на него; спокойно и доврчиво покоились они на ароматическомъ далекомъ пространстве, какъ-будто разсвтала тамъ заря счастья, о которомъ предвщалъ ей голосъ вблизи.

— А когда вамъ понадобится другъ, продолжалъ Свенъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ: — другъ, который иметъ одно только желаніе — видть васъ счастливою, который готовъ все отдать, чтобы сдлать васъ счастливою — о! доврьтесь тогда мн. О себ я не думаю, себ я счастья не желаю, и если подобное счастье явилось мн въ эти часы, то вдь это была мечта, которая пригрезилась мн во сн. Какой-то голосъ въ сердц говорить мн, что я могу быть вашимъ добрымъ геніемъ, если буду чистой волей стремиться къ этой цли. О! ни одинъ жрецъ не охранялъ святыни своего храма съ такой заботливостью, съ какою я буду оберегать и защищать ваше счастье.

— Мое счастье? сказала Корнелія, и скорбная улыбка мелькнула на ея губахъ: — мое счастье? гд оно? въ чемъ оно? я и сама почти не знаю того...Пойдемте же впередъ.

Она встала и молча сдлала нсколько шаговъ.

— Господинъ фон-Тиссовъ! сказала она, вдругъ останавливаясь.

Свенъ повернулся къ ней.

— Дайте мн вашу руку.

Свенъ схватилъ ея руку и хотлъ прижать ее къ губамъ.

— Нтъ! нтъ! не то! я не стою такого благоговнія... И притомъ же вы мой другъ! Не правда ли, вы другъ мой? Вы хотите быть моимъ другомъ?

— Да.

— Благодарю васъ. О, какъ много я должна благодарить васъ!

Она пожала его руку съ задушевной искренностью.

— Такъ идемъ же въ путь; надо присоединиться къ другимъ.

Отъ разслины утеса вилась на другой сторон стремнистая тропинка между чащею кустарниковъ. Труденъ былъ по ней путь, но не опасенъ. Свенъ иногда поддерживалъ мистрисъ Дургамъ при спуск по крутому скату и нсколько разъ протягивалъ руку, чтобы помочь ей. Но ни одного слова не было ими сказано. Прежде чмъ Свенъ и его прекрасная спутница успли успокоиться отъ сильнаго волненія и снова найти возможность вести разговоръ, вдругъ вышли они на вершину и прямо изъ чащи кустарниковъ очутились предъ гостинницей, занимавшей почти половину площадки на черной вершин, гд находились живописныя развалины. Тутъ столпилось все общество, и съ такой странной тревогою, что ихъ прибытіе осталось почти незамченнымъ. Упрямая лошаденка подъ адъюнкт-профессоромъ Миллеромъ, взобравшись почти на самую вершину, вдругъ передумала и помчалась съ горы назад съ своимъ несчастнымъ всадникомъ, который судорожно уцпился за ея гриву. Никому не удалось удержать ретивого коня. Нкоторые изъ всадниковъ тотчасъ повернулись, чтобы догнать бглеца. Еще не извстно, удалось ли имъ захватить его, и вс были въ ужас, какъ бы ни случилось съ юнымъ адъюнктомъ серіознаго несчастья. Страхъ какъ была блдна молодая особа, своею романической прихотью подавшая поводъ всему несчастью. Бенно хлопоталъ и утшалъ ее, имя неясное убжденіе, что адъюнктъ вроятно отъ этого приключенія счастливо отдлается, только руку или ногу себ сломитъ. Вдругъ понеслись съ дороги веселые крики и вскор появились всадники, погнавшіеся за бглянкой, и посреди ихъ торжественно халъ адъюнкт-профессоръ все еще на своей норовистой лошади, но для большей безопасности вврившій управленіе ею двумъ молодымъ англичанамъ, которые также торжественно вели ее за повода. На логичной голов доцента былъ великолпный дубовый внокъ, возложенный на него какимъ-то проказникомъ вмсто шляпы, погибшей въ этой бурной скачк. При этомъ появленіи дамы стали рукоплескать, мужчины прогремли: браво! Когда же герой дня освободился отъ своего рысака, злобно позади его бившагося, тогда юная особа съ блокурыми локонами наклонилась къ нему и прошептала:

— Октавіо, ты цли достгігъ!

Насталъ вечеръ. По всмъ горамъ бродили, отыскивая новыя прекрасныя мста; построили мостъ чрезъ ручей; пропустили мимо себя процесію; набили себ карманы каменьями, растеніями и еще многими достопримечательностями, которыя мало-по-малу опять выбросили — сказать короче, вс веселились какъ умли; въ конц концовъ поужинали подъ тнью деревъ на площадк предъ гостинницею и ршили съ развалинъ полюбоваться заходящимъ солнцемъ. Спшить было не для чего, потому что вечеръ былъ дивный и всмъ было желательно возвратиться въ городъ на лодк при лунномъ сіяніи.