Чтение онлайн

— Пробиваю пока, — отвечает Виктор. — Медленно, потому что ребята умеют шифроваться. У него много серых лошадок.

— Как найдешь, посади под замок. Приеду — добьюсь признания и Тохе покажу, чтобы на Леру думать не смел, — добавляю и тру переносицу. Мама Леры не идет из головы. — А ещё… найди поставщика медицинского оборудования для дома и посмотри рынок сиделок.

— Вадим, — Виктор втыкает в меня тяжелый взгляд. — Ты уверен, что тебе оно надо?

Произносит вопрос с расстановкой, точно пытаясь меня предостеречь. Он не знает наверняка, но догадывается, к чему идет. А я не понимаю, зачем мне перевозить маму Леры сюда, зачем селить в своем доме, зачем искать ей сиделку, но уверен, что это правильно. Что мне необходимо это сделать.

— Надо, — отвечаю прямо. — По сути, я делаю то же самое, что и для Даши Трифоновой. Помогаю там, где могу. Восстанавливаю справедливость.

Виктор кивает с понимающим видом, хотя, думаю, он хотел бы фыркнуть, мол, блажь это все. А я кристально четко осознаю, откуда ноги растут. Но это откровение я, пожалуй, придержу. О той части моей истории мало кто знает. Точнее, не знает почти никто.

— Все, время не ждет, — поднимаюсь из-за стола. — Нам предстоит длинная дорога.

Мы с Виктором выходим в гостиную, и я вижу, как Амелия обнимает Леру, сочувственно похлопывая по спине. Света застыла в дверях в столовую и сокрушенно смотрит на эту картинку. Удивительная Лера. Проняла же чем-то Амелию, что та вон даже зубы спрятала!

Я подхожу и обнимаю Леру за плечи. Она поднимает на меня заплаканный взгляд и ничего не говорит, но я чувствую, что она благодарна. И с одной стороны мне приятно, а с другой, душу гложет чувство вины. Она ведь просила позвонить раньше. А я не давал. И хотя знание ничего бы не изменило, мне все равно не по себе.

Тим уже подогнал машину к дому. Я помогаю Лере забраться в салон и вручаю ей телефон, который она оставила у меня в кабинете.

— Больше я не буду его забирать, — добавляю бархатисто.

Лера с удивлением смотрит на меня, а потом кивает и благодарит. Благодарит за простое действие. Становится гадко от себя. Что я за изверг, который довел девушку до того, что она благодарит меня за нормальное поведение!

Машина трогается и выезжает с территории поместья. В дороге предстоит провести около шести часов, но я уверен, что Лере дадут повидаться с мамой, при условии, что та в сознании. А если откажутся, у меня хватит красных флаеров купить всю эту больницу.

За окном мелькают деревья, перемежающиеся просветами, в которые заметно неуклонно темнеющее небо. Мы выехали в районе обеда, в дороге на машине, если верить гуглу, пройдет часов пять. Значит, окажемся в Петрозаводске в районе семи-восьми вечера. Кто меня в такую поздноту к маме пустит?

На Волжского не смотрю. Внутри жжется обида и горечь. За черствость. За жестокость. За упрямое выгибание только своей собственной линии. А где-то на дне булькает и пенится безысходность. Если бы хотел отпустить, уже бы сделал это. Нет, ему по душе ручная собачонка, которая не может ответить «нет».

— Как ты, Лера? — сбоку раздается его голос.

Звучит мягко и ласково. Я такого тона от него даже в адрес Амелии не слышала.

Мне нечего ему ответить. Я подавлена. Все душевные силы ушли на вспышку в кабинете, сейчас я кусок желе под дождем на мокром асфальте. Неуклонно расползаюсь в кашу.

— Прости, если бы я дал тебе позвонить раньше, ничего бы не изменилось, — произносит он следом. Более виновато. — Я не мог больше откладывать разоблачение и арест Трифонова. К тому же договорился с Дариной. Это должно было произойти сегодня днем.

Вспоминаю о сломанных ребрах и рваной ране на голове — да, я рада, что Олег отправится в тюрьму. Но все равно не позволить мне позвонить маме, когда я просила, было жестоко.

— Лера, — уже более нетерпеливо произносит Волжский. — Ну сама посуди, если бы ты узнала эту новость утром, всю операцию бы сорвала на нервах.

К глазам подступают слезы. Молчать! Ничего не говорить. Ничего хорошего из моего рта не вылетит.

— Я для тебя старался, чтобы Трифонов наконец перестал тебя кошмарить! — добавляет наконец Волжский, и это становится последней каплей.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза, все силы направляя на лицо, чтобы оно не кривилось от слез.

— Чтобы Олег перестал кошмарить? — переспрашиваю шипящим голосом. — А ты не кошмарил? Ты не насиловал меня? Не угрожал? Не пугал? Не использовал? Вы, два напыщенных индюка, затеяли пляжный воллейбол моей жизнью! Олегом двигала жажда узнать о судьбе дочери! А ты? Зачем это делал со мной ты? Потому что мог! Хвалишься, что спасаешь других девушек от таких вот «Олегов», а сам… ничуть не лучше. Только для меня не нашлось никого вроде тебя, чтобы спасти! Ты проехался по мне танком, раскрошив кости, а теперь спрашиваешь, как я? Я плохо! Я никак!

Выдыхаюсь после этой тирады. Слезы душат и больше не дают сказать ни слова. Отворачиваюсь к окну. Волжский, к счастью, молчит. Не знаю, что сделаю, если сейчас услышу его голос.

Проходит сколько-то времени, и меня немного отпускает. Щеки стягивает тугая соленая корка, в желудке ворочается тошнота.

— Мне нужно подышать воздухом, — произношу не поворачиваясь.

Видимо, Волжский сделал знак водителю, машина вскоре притирается к обочине и тормозит. Я выхожу из салона не дожидаясь, пока кто-то из мужчин откроет мне дверь. Здесь прохладнее, сумерки наступают на пятки. Зябко, хотя я и в ветровке. Скрещиваю руки на груди и бреду вперед вдоль обочины, вглядываясь в темнеющий за канавой лесок. Под деревьями ещё лежит снег, и оттуда веет замогильным холодом.

На воздухе становится легче, тошнота уходит, оставляя едва заметную муть. Но начинает болеть голова. Поворачиваюсь, чтобы отправиться к машине, но обнаруживаю, что все это время она кралась за мной в нескольких метрах. Волжский выходит, чтобы помочь мне сесть, но я не опираюсь на его руку. Не смотрю на него. Во мне плещется слишком много этого человека, и он выпадает в осадок. В мыслях, в душе, в воздухе.

Больше мы не говорим, и я даже умудряюсь немного подремать. Просыпаюсь от мягкого прикосновения к плечу. Волжский стоит за открытой дверью машины, с тревогой смотрит мне в глаза и подает руку. Демонстративно вылезаю из машины самостоятельно и обнаруживаю, что мы остановились аккурат у здания больницы. Она светит огнями из окон на этажах, у приемного покоя покуривает в затишье пара скорых. В фойе сквозь стеклянные двери видно, как суетятся люди.

Волжский кладет руку мне на талию и уверенно подталкивает к входу, а мне вдруг становится так страшно, что я едва не упираюсь ногами. Тетя Зина почти ничего не сказала, может же быть что угодно… А вдруг маму оперируют? Или она умерла, пока мы ехали? Да и кто меня к ней пустит?

Мы входим в фойе через простую стеклопакетную дверь, и Волжский направляет меня к стойке со стеклянной загородкой, сверху светится надпись «Регистратура». У меня леденеют ладони. Паспорт с собой, так что я смогу доказать, что родственница, но…