Чтение онлайн

Оставляю Леру пообщаться с матерью, а сам иду с доктором в кафетерий для персонала, где мы обсуждаем дальнейшее лечение Людмилы Сергеевны. Операция будет платной, деньги в кассу больницы я даже не обсуждаю, назначаю цену лично для врача.

— Каковы шансы, что мама моей спутницы поправится? — спрашиваю прямо.

— Пятьдесят на пятьдесят. Опухоль такого размера в таком месте — лотерея, — он пожимает плечами.

Тревога заполняет душу. Если мама Леры не выживет после операции, я навсегда потеряю эту девушку. Навсегда запомнюсь ей тем, кто убил её мать.

— Эти шансы никак не увеличить? — спрашиваю на удачу, хотя знаю ответ.

Врач качает головой.

— В любом случае сама Валерия Дмитриевна будет осведомлена обо всех рисках, как и пациентка. У Людмилы Сергеевны два варианта — операция или невыносимое существование с усиливающимися головными болями вплоть до довольно скорой смерти. Операция в случае успеха даст ей дожить до глубокой старости.

Киваю. Мне плевать, сколько это стоит, лишь бы помогло.

Вернувшись за Лерой, не нахожу её. Сбежала? Сердце тревожно екает. Топиться пошла? Или с дома сброситься? Вдруг мать ей чего-нибудь нетого наговорила?

Первым делом звоню водителю. Машина стоит у входа на территорию больницы.

— Тим, Леру видел? — спрашиваю, уже направляясь к выходу из здания.

Он отвечает, что не выходила. Иначе бы перехватил.

Выбегаю на улицу и уже собираюсь набирать Мишу, чтобы открыл камеры при здании больницы, думаю, где взять Лерино фото для системы распознавания лиц, но обнаруживаю её на скамеечке в сквере напротив больничных окон.

Подхожу и присаживаюсь рядом.

— Зачем ты это делаешь? — мрачно спрашивает она. — Мало того, что уже сотворил, теперь хочешь меня в долги загнать? Сколько стоит мамино содержание в этой палате? А операция? Зачем, Вадим?!

— Какие долги, Лера? — голос скрипит металлом от таких обвинений. — Я с тебя ни копейки не возьму. Я хочу, чтобы твоя мама осталась жива и радовала тебя своей любовью! Так сложно допустить бескорыстный поступок?

— Ты не создаешь впечатления бескорыстного человека, — выдавливает она так и не глядя на меня. — И, похоже, из своей клетки выпускать не собираешься.

Вот это обвинение уже ни в какие ворота.

— Ни в какую клетку я тебя не сажал!

— Тогда позволишь просто уйти? — она втыкает в меня острый, как бритва, взгляд.

— Нет, уйти не дам, — отвечаю, голос звучит глухо.

— Так я и думала, — с досадой цедит Лера и отворачивается.

— То, что ты сказала по дороге в Петрозаводск заставило меня задуматься. Я подумал и кое-что понял о себе. Ты меня выслушаешь. И, если после услышанного, не захочешь остаться, я тебя отпущу.

Вадим

Лера подозрительно смотрит на меня. Мне хочется согнуться под этим взглядом. Мало того, что внутри бушует чувство вины, я ещё и заставил себя поднять то, что похоронил давно под слоем воспоминаний о нормальной жизни и надеялся никогда не вспоминать. Внутри жжется раскаленный ком обиды и невысказанной, неотмщенной боли, который уже некому адресовать. Причастные мертвы. А Лерин взгляд сдирает кожу заживо, вынуждая открыть неприглядное и изуродованное нутро.

— Обещаешь? — спрашивает она доверчиво-наивным тоном.

По глазам вижу, что не разыгрывает. Она правда такая. Наивная, добрая и чистая. Была. До того, как я вломился в её жизнь на танке и раскатал в кашу. Или как она там выразилась.

— Да, Лера, — киваю в подтверждение. — Я держу слово.

Хотя, конечно, не хочу отпускать. И найду, скорее всего, с десяток легальных причин зажержать её рядом с собой. Отсрочить потерю. Я не хочу, не готов её отпустить. Это станет ударом. Но я одновременно готов к тому, что это достойная плата за то, что я сделал.

— А что с моей мамой? Она останется в больнице, если я откажусь жить в твоем доме? — произносит Лера осторожно.

Выводит уже из себя. То мне про долги какие-то втирала, сейчас про это…

Давлю гнев в зародыше. Она могла не сталкиваться с мужчинами, которые, как я не забирают подарки. Вдруг она видела от мужчин только мелочные подсчеты, кто что в кафе заказал.

— Это уже оскорбительно, Лер, — делаю на лице добродушную улыбку, сводя слова в шутку. — Я не забираю обратно свои подарки. Маму твою я решил вылечить не за что-то, а просто так. Чтобы ты не огорчалась.

Она наконец поднимается со скамейки и кивком указывает на сквер, мол, пройдемся. Молча подчиняюсь, иду рядом.

— Зачем, Вадим? — вдруг спрашивает Лера, назвав меня по имени.

Это звучит пронзительно, как гром среди ясного неба. И пробирает до колючих мурашек на руках.

— Не знаю, — отвечаю, пряча ладони в карманы пальто. Становится зябко и неуютно. — Мне просто нравится, чтобы… Это вроде как починить что-то сломанное. Нравится восстанавливать справедливость.

Лера молчит, а я ощущаю, что сейчас самое время. Мне есть что сказать, и я готов сорвать латы, которые приросли к коже за долгих двадцать лет.

— Нас растил отец, — фух, сказал!

Начало положено. Хорошо, что Лера сейчас на меня не смотрит. Мы медленно прогуливаемся по небольшому скверу. Придется понаматывать круги, пока я выговорюсь.

— Он не был… Не так. Он не испытывал к нам с братом ничего, кроме неприязни, — продолжаю, пытаясь подобрать слова, но они кажутся слишком маленькими, ничтожными, не отражающими всю суть. — Тохе доставалось больше, он защищал меня, отвлекая отца на себя.

В голове всплывают картинки из детства, которые хотелось бы развидеть.

— Мы учились в интернате для трудных подростков. Но не потому что были трудными, а потому что он договорился с надзирателями о нас. Чтобы мужиками выросли. Там все, кроме нас, радовались каникулам. А для нас это означало из худо-бедно нормальных условий, где ты можешь защититься, попасть в место, где для тебя нет спасения.

Лера безучастно кивает, но не перебивает.

— На каникулах мы жили в его доме, который находился в глуши по Мурманскому направлению. Этот упырь однажды хорошо поднялся на кооперативах и обманутых дольщиках и жил как рантье. Он стриг нас сам под машинку, выводил на пробежку в одних трусах в любую погоду. И постоянно бил. Это была не жизнь, а выживание, — замолкаю. В горле встает ком безмолвной ярости. — Я уже не могу воздать ему по заслугам. Не могу запирать в полуметровом подполе и держать сутками без еды. Не могу заставить качать пресс на мерзлой земле.

— Поэтому коллекция? — подает голос Лера. — Ты поэтому помогаешь другим?

Задумываюсь.

— Я не связывал это, — чешу затылок. — Просто ощущал, что тех, кто не может защититься от тиранов, нужно защищать.

Произношу эти слова и вспоминаю слова Леры.

— Ты сказала, что я выступал для тебя таким же тираном, от кого защищаю других, — голос сипнет от накатывающего стыда. — Я должен извиниться. Мне очень жаль. Я был не прав. Но я не ставил целью причинить тебе вред, просто действовал единственным, известным мне способом.