Чтение онлайн

— Это не Макс.

— В каком смысле? — набросились на нее. — Где ты это прочла?

— Нигде. Просто Макс не мог знать о том, почему я упала.

Все взгляды устремились к креслу, в котором устроилась Кира.

— Там и об этом написано? — спокойно поинтересовалась та.

— Да, черным по белому. — Сдерживаясь из последних сил, Веточка указала несколько предложений, которые поведали читателям о печальной случайности, помешавшей Титовой стать чемпионкой.

— Ну и ну, — вымолвил Руденко, — мало того, что в контексте с Максимом тебя обзывают перезревшей Лолитой, так тут вообще сравнивают с дойной коровой и подопытным кроликом твоей подруги. Кира, ты что, так им и заявила? Мол, ставлю эксперименты на конечностях Титовой?

Все заулыбались, понимая, что это нелепо, так же как предположительное сотрудничество Киры с прессой. Однако Веточка не спешила соглашаться со всеми. Бедняжке было легче обвинить подругу, чем искать неизвестных, осведомленных так подробно о жизни гимнастки. К тому же и конец статьи указывал на Киру. Только она могла рассказать журналистам об идее всего выступления и планах Веточки на будущее, только с ней это обсуждала «художница». Вот, даже автор статьи, какой-то Алексей Тобольский, подчеркнул, что у гимнастки нет, кроме Киры, близких друзей. И почему-то упомянул бабушку… И почему-то Алексей… Комната поплыла у Веты перед глазами. Словно с того света прозвучал голос Руденко, буквально озвучивший ее страшные подозрения.

— А не мог это твой журналист устроить? — вслух размышлял Борис Аркадьевич. — Ну, тот с которым ты ужинала в Париже, тайком от нас, негодяйка!

— Боря, девочке и так досталось!

— Ну, извините, это дела не меняет. О чем вы говорили с ним, Веточка? Вета! Вета, ты меня слышишь?

Девушка покачивалась, будто болванчик на краю кровати. Все сошлось у нее в голове. Материал, оформленный как интервью, на самом деле таковым и являлся. Правда, только интервьюер знал об этом, а героиня статьи, ничего не подозревая, пила вино и млела от взгляда светло-голубых глаз.

«Ты мне интересна. Мне приятно на тебя смотреть».

«Ты просто прелесть».

«Разве в твоей жизни случилось что-то непоправимое?»

«Расскажи мне, как все произошло?»

«Ты любила этого своего танцора?… Он был старше тебя?… Как ты пришла в гимнастику?»

Вопросы, бесконечные вопросы, ответы на которые были интересны не ему, а его газете. Будь она проклята! Будь все проклято!

Она не заметила, как искусала в кровь губы и расцарапала нервными пальцами кожу на запястьях. Тренеру пришлось дать ей пару пощечин, прежде чем Веточка вынырнула из воспоминаний и смогла разговаривать и отвечать на вопросы. Снова вопросы.

… - Он не мог этого сделать…

Она шептала это ночью, когда уснули рядом Кира и бабушка.

— Он не мог этого сделать…

С этими словами она встретила рассвет.

Веточка хотела плакать, но вместо этого все жестче сжимала маленькие кулачки. Отчаяние, которое принесла ей неожиданная боль, уже прошло. Все, что осталось у Веты, — это ярость, ярость любящей женщины, которую предали ради своей карьеры, с профессиональным мастерством выцарапывая из ее жизни самые лакомые кусочки, чтобы потом поделиться ими с любопытствующими. В голове у Веточки все настолько перепуталось, что она уже не понимала, жалко ли ей свою репутацию или того, что именно Забродин (или Тобольский!) эту репутацию испортил. Она знала одно: они еще встретятся! А до этого ей нужно холить и лелеять свою яростное желание сразиться с ним, иначе он выкрутит ей руки ее же любовью и снова просто использует на свое усмотрение.

— Я остаюсь в Москве, — объявила Веточка за завтраком, и четыре пары глаз уставились на нее, ожидая объяснений.

Первым молчания не выдержал Руденко.

— Вообще-то меньше чем через месяц чемпионат мира. Я думал, ты все еще гимнастка…

Странно, но голос его звучал не угрожающе, не обиженно, а скорее устало. И Веточке на миг стало стыдно, но только на миг. Снова от нее чего-то ждали, снова она должна была отвечать чьим-то требованиям, уговорам, просьбам. Да, она сама выбрала этот путь, да, спортсмен обязан соблюдать дисциплину и подчиняться тренеру, иначе нельзя. Но совсем неожиданно Вета почувствовала себя женщиной, сначала — женщиной и только потом — гимнасткой. Прежде в ее сознании это было неделимо, теперь женское начало в ней заговорило требовательно, даже властно. Сейчас Веточке было наплевать на соревнования, на тренировки, на разочарования Руденко и осуждающие взгляды Ларисы и бабушки. Сейчас Веточка хотела, чтобы все оставили ее в покое и дали возможность разобраться в самой себе. Решение остаться в Москве было неожиданным, но никто уже не смог бы ее переубедить, несмотря на то что она не знала, чем будет заниматься в столице. Искать Алексея? Искать истину? Искать свое счастье? Скорее всего, Вета просто хотела побыть одна.

— Я буду заниматься, я вам обещаю, Борис Аркадьевич, — сказала она, подумав, — я уже слишком втянулась в это дело. И в дождь, и в снег, и с температурой сорок. Когда у тебя прекрасное настроение и когда тебя предал близкий человек. Неизменные три-четыре часа на ковре.

Она произнесла это так спокойно, так равнодушно, что всем стало жутко. Но Веточка не стремилась разжалобить или поразить кого бы то ни было, люди, сидевшие с ней за одним столиком, были близкими друзьями, и все они в какой-то мере имели представление о жизни спортсменов. Однако тон Веточки заставил их напрячься.

— Ты так сказала об этом, словно кто-то всю жизнь заставлял тебя заниматься гимнастикой, — заметила Кира.

— Нет, что ты. Просто сейчас получается, что мои интересы уже не учитываются, если они сталкиваются с моей карьерой.

— А разве твоя карьера — это не твои интересы? — логично поинтересовалась бабушка.

— Да, — Вета вдруг подмигнула ей, словно просила прощения за недавнюю скрытность и отчужденность, — но кому, как не тебе, ба, известно, что жизнь человека не может и не должна ограничиваться карьерой.

Тамара Ивановна улыбнулась в ответ.

— И вообще, — Вета с удовольствием отхлебнула кофе и обвела присутствующих лукавым взглядом, — хватит уже перемалывать мне косточки. Господин Тобольский сделал это вполне профессионально, не оставляя другим ни малейшего шанса переиграть его.

— Это ведь он, да, Веточка? — осторожно уточнила Кира.

— Он, но это не твое дело, — жестко ответила та.

— Мне обидеться? — спросила подруга.

— Тебе помолчать, — сказала Веточка.

— А мне ты слово дашь? — усмехнулся тренер. — Как старшему товарищу?

— Конечно, Борис Аркадьевич.

— Короче, так, милочка, я пока еще твой тренер и поэтому официально заявляю, что ты мне нужна на тренировках. Я твой личный тренер, ты моя личная гимнастка. Подожди, не перебивай! С другой стороны, как я уже сказал, мы с тобой друзья. И я по-дружески, от всей души желаю тебе счастья. Если тебе для этого необходимо остаться в Москве и отыскать этого злосчастного писаку, чтобы оторвать ему голову, я не против. К тому же это твое личное дело. Но обещай мне помнить о соревнованиях…

— Боря, — прервала его супруга, — вы что, все не понимаете, она ведь не сможет в таком состоянии ни тренироваться, ни выступать!

— Сможет, — твердо сказал Руденко, — если захочет.

— Захочу, — сказала Вета, — но пока у меня другой интерес.

Утром она провожала их на поезд. Бабушка оставила ей немного денег, и Веточка решила, что может позволить себе жить в гостинице от силы еще пару суток. Потом средств ей хватит разве что на угол в коммуналке. Поэтому прямо с вокзала она поехала к троюродной тетушке отца, грозной старушке, которую изредка навещала во время своих приездов в столицу. Судя по предыдущим визитам, тетя Галя внучатой племяннице была рада исключительно из-за гостинцев и явно не намеревалась терпеть ее дольше нескольких часов. Это была сухая, высокая женщина с вечным подозрением в глазах. Из рассказов отца Веточка знала, что Галину Сергеевну в молодости бросил жених, сбежав буквально за день до свадьбы, и с тех пор она так и не смогла снова научиться доверять людям, жила очень замкнуто и не любила неожиданностей. Обычно перед визитом к ней Вета звонила и предупреждала, когда приедет и что привезет. Сейчас девушка не особо рассчитывала, что тетя Галя отойдет от своих принципов и разрешит племяннице некоторое время пожить у нее. Веточка решила поехать к ней немедля, чтобы скорее в этом убедиться и не разочаровываться потом. Она отрезала себе пути к отступлению.