Чтение онлайн

У меня есть № «Н<ового> ж<урнала>» с вашей поэмой, благодаря чему я судил не только по отрывкам у Иваска [42] . Что касается «Рифмы» — «заочно и не видя рукописи трудно ответить что-либо определенное» — говорит Маковский (редактор «Рифмы»), но в принципе книга Моршена, мне кажется, вполне для «Рифмы» желательна. То же — и о Вашем проекте издать отдельной книжкой две Ваших поэмы.

Меня интересует Ваша статья о Хлебникове [43] — не могли бы Вы прислать мне копию? М. б., я мог бы устроить ее здесь, жаль ведь, если статья так и не будет напечатана. Впрочем, Вы, быть может, хотите послать ее в «Грани»? И хорошо было бы, если бы Вы написали о Заболоцком. Что же касается Карповича (т. е. Гуля [44] — практически — там своя «тесная компания») — не уверен, что ее там примут. Хотя «Опыты» велись из рук вон плохо, все же жаль, если они прекратятся. Здесь возник план нового издания, посвященного исключительно поэзии, — «стихи и о стихах», есть уже 1/2 нужной суммы, но удастся ли? — еще не знаю. Если удастся — хочу привлечь Вас, тогда напишу подробно, а пока еще рано.

Кленовский, как антропософ, видит у всех и во всем «антропософские» глубины. Кроме того, как я понял, его ввела в заблуждение Берберова — м. б., из «лучших чувств». Кленовский хвалит Ходасевича, видя в нем антропософа, а Б<ерберова> (женщина очень практичная) — «подлила масла в огонь» — «да, да, имел отношение к антропософам». Но я Кленовскому отвечу — и я, и некоторые мои коллеги хорошо знали Ходасевича и его скептицизм к мистике — в частности!

Какие типичные для Бунина письма опубликовал Ржевский! [45] Особенно: «Да, я не посрамил русскую литературу…» [46] В моем отзыве о 20 № «Граней» я подъязвил по этому поводу — не знаю, пройдет ли, или Вейнбаум [47] догадается и вычеркнет? Редко мне приходилось видеть людей, столь уверенных, как Бунин (+ Ладинский и Н. Оцуп) в ценности своего творчества — и это была одна из многих несимпатичных сторон характера Бунина.

Получил «Jesus de Nazareth» профессора еврейской истории и литературы Иерусалимского ун<иверсите>та Иосифа Клаузнера [48] . Он, между прочим, разбирает и критикует взгляды д<окто>ра Швейцера, пока — только просмотрел, — огромная работа, в дальнейшем — увижу — каковы его взгляды.

Маковский обещал мне для Вас «Странствие земное», как только получу — пошлю. Не знаю, как в Вашем ощущении, но в моем, до сих пор, прежняя книга — уже не то, новая, та, которую сейчас пишу, уже отошла от той линии.

Крепко жму руку Ю. Терапиано

В силу понятных причин сейчас я сократил мою корреспонденцию «par avion» [49] и пишу «простые» письма.

15. VI.54

Многоуважаемый Владимир Федорович,

Парижское определение: «музыка» в стихах, пущенное в оборот лет 25 тому назад (кажется) Адамовичем, конечно не точно и даже способно ввести в заблуждение. С музыкой «звучание» стихов имеет мало общего, но как иначе назвать то, о чем хочешь сказать, говоря о стихах? Ведь есть же множество стихов (порой очень хорошо «сделанных»), но не звучащих, как будто по метроному отбивающих метр, — в отличие от них невольно говоришь о «музыке» того или иного поэта, например, Г. Иванова. Знаете ли Вы его книгу «Розы»? Она вышла в 1930 г. [50] и потом была перепечатана Ивановым в другой его книге, «Отплытие на остров Цитеру» [51] . Согласен с Вами, что вся русская поэзия (не только эмигрантская) от Лермонтова. Единственные совершенные стихи у нас — Пушкина. После Пушкина все русские поэты с точки зрения культуры стиха писали «плохо» [52] , а элемент «содержания» получил даже преобладающее значение. 16-летний Лермонтов («По небу полуночи») показал, что можно написать гениальное стихотворение — стилистически слабое. И сколько раз Тютчев и другие показывали такое же чудо, но пушкинской гармонии никто, кроме него, дать не мог. Интересно было бы с этой точки зрения сделать обзор русской поэзии XIX и XX вв. А символисты, Блок например, думали только о «безднах и тайнах», — сколько у Блока плохо написанных стихов, — неуклюжие эпитеты и т. п. — хотя бы в «Возмездии». И все-таки Блок — поэт, а всякие «формисты» — мертворожденные!

4 моих старых стихотворения — это: «Стихи о границе» (из книги «На ветру») и 3 из «Бессонницы»: 1) «Помолимся о том, кто в час ночной», 2) «В день Покрова» и 3) «Навзикая». Последние два я основательно переработал, поэтому их можно читать как новые.

Клаузнер не критикует концепцию Швейцера об Иисусе Христе подробно. а только «классирует» его в обзоре всех авторов, писавших на эту тему, как «эсхатологиста». «Для них эсхатология объясняет всю жизнь И<исуса> Х<риста> от начала до конца». Идея Швейцера о том, что И<исус> Х<ристос>, видя нераскаянность народа, мешавшую наступлению «Царствия», решил путем своего страдания и смерти ускорить наступление Суда и Преображения мира, Клаузнеру представляется неправильной, он считает, что И<исус> Х<ристос>, как иудей, не мог иметь такого представления (идея Жертвы — это уже позднейшая христианская концепция) и что до последних часов (до вечери) И<исус> Х<ристос> не ожидал такого скорого конца. (Чисто еврейская точка зрения!)

Я совсем не знаю Березова [53] (кроме его рассказов и документальных очерков в «Возрождении»). Он прислал мне свою «Радость» [54] и очень просил написать о ней (в «Русской мысли» Зеелер [55] расхвалил стихи Березова). То, что я написал [56] , вряд ли Б<ерезову> понравилось, хотя в конце я и «позолотил пилюлю». О его похождениях [57] слышу в первый раз — очевидно, Б<ерезов> «умеет устраиваться», ничем не брезгуя…

Нового № «Граней» я еще не получил, меня интересует Ваша статья о Хлебникове, так же как и будущие — о смысле футуризма и его традиции. На днях я читал в «Объединении писателей» доклад «О современной зарубежной литературе» и подвел итог творчеству «новой эмиграции», сравнивая его с «довоенным уровнем».

Теперь — о другом. Меня очень тронул Ваш вопрос о моем положении — то, что Вы об этом подумали, поэтому отвечу Вам так же искренне. В 1941 году, т. е. вот уже 13 лет, я стал полуинвалидом (после сложной операции системы желчных каналов), не способным к физическим усилиям. Хожу в особом бандаже и должен 2 раза в день делать перевязку, т. к. у меня сделано наружное отверстие для выхода лишней желчи на всю жизнь. Обилие желчи для критика — клад, но для работы — вещь мало удобная. Литература (статьи, случайные переводы и т. п.) — вот все, чем я теперь могу заниматься, а это дает очень мало. До 1950 г. моя жена имела постоянное место (так же, как и я до моей операции), но заболела туберкулезом и тоже лишилась и места, и трудоспособности. Сначала ее поддерживало «Социальное страхование», но затем прекратило. В 52–53 гонорар за «Встречи» [58] дал нам возможность существовать, но теперь «чеховские деньги» кончились, и встал вопрос «что же делать?». Русские организации во Франции и в Америке («Лит<ературный> фонд») никакой существенной помощи оказывать не могут. Поэтому мои нью-йоркские друзья (люди, сами не могущие давать много) придумали — по-американски (как уже сделано для некоторых других парижских писателей) — такой способ: получить согласие от некоторого числа лиц обещание вносить ежемесячно (или сразу за некоторое время) небольшую сумму, чтобы из этих взносов составить мне ежемесячную «пенсию». Если бы среди Ваших друзей (Вы поймете, почему я предпочел бы, чтобы это были американцы — они ведь у себя дома и, кажется, люди отзывчивые) нашелся кто-либо, кто согласился бы принять участие в «пенсии», я был бы Вам очень благодарен. Если такие кандидаты найдутся, я пришлю адрес моих друзей в N<ew> Y<orkе>, которым можно будет посылать «взнос». Если же почему-либо Вам это неудобно, я, разумеется, прекрасно это пойму. Еще раз благодарю Вас за внимание ко мне.

Я, конечно, думаю о будущей книге для «Ч<еховского> и<здательст>ва», но слухи о нем доходят сюда тревожные [59] — будет ли оно существовать в 55 г.? — так что пока не могу успокоить себя этой надеждой.

Крепко жму руку.

Ю. Терапиано

14. VII.54

Многоуважаемый Владимир Федорович,

Еще раз очень благодарю Вас за Ваше отношение — в наше время необычное, даже удивительное. Вы поставили (в общем смысле) очень важный вопрос о солидарности писателей, о чувстве ответственности в отношении коллег, о взаимной поддержке. В прежнее время в парижской среде было больше солидарности и доброго отношения друг к другу. Эта солидарность «младшего поколения» и благожелательное отношение в значительной мере являлось основой прежней атмосферы. После войны, к сожалению, «тайная враждебность», если она и была, стала явной, каждый уединился, замкнулся в кругу личных своих интересов — и нет никакой возможности «перекинуть мост» от человека к человеку. И «воздуха» как-то само собой не стало. Я очень Вас понимаю — в смысле отношения к «признанию», но все-таки, мне кажется, Вы слишком строги к себе и к другим Вашим литературным сверстникам. Очень жаль, что все мы так разбросаны по всему миру. И местное «племя молодое», тоже талантливые люди, тоже как-то чувствуют себя «в темноте» среди «старших», забывших об общих вопросах и занятых главным образом только своим личным. Если я чувствую себя «без воздуха» — это потому, что сейчас как-то трудно подойти к людям и еще труднее объединить их (как объединялись прежде) во имя какой-то отвлеченной цели. Сейчас — все разговоры (и весь пафос) идут о конкретном, а прежние споры о поэзии, о ее пути и т. п. — как-то никого не волнуют. Мне кажется, что прежде каждый верил в «будущее», — «что-то случится», «что-то откроется», а без надежды и веры душа человеческая сразу снижается на несколько ступеней вниз, предает саму себя. Вероятно, главная причина современного «безвоздушного пространства» — потеря надежды. «Мечта» обманула, ничего не преобразилось — и вот роковой вопрос: «К чему писать?» — «Разве что-либо может получиться у нас?» — и т. п. Читатели, которые прежде тоже имели свою «мечту», покупали книги, приходили на вечера слушать стихи, почувствовав, что надежда не осуществилась, тоже теперь сердятся на нас и даже мстят нам невниманием. Верно ли, что надежды впереди нет? — не думаю. Мне кажется, сейчас нужно подумать нам о «человеке 50-х» годов, как в свое время мы нашли «человека 30-х» гг. Основным ощущением окончившейся сейчас «парижской ноты» была переоценка прежней, дореволюционной лит<ературной> эпохи и вопрос, как и чем может жить современный человек, прошедший через крушение прежнего мира. Этот человек 30-х годов был уединенным индивидуалистом без Бога, сомневался во всем. А каков человек 50-х гг. — вот главный вопрос. Ваша статья о Швейцере касается как раз этого. Вот было бы хорошо поставить вопрос о том, чем жив и чем может жить человек 50-х гг. Тогда и энергия появится, и, б. м., опять возникнет тайный общий заговор, среда, содружество, без которой — Вы правы — литературная среда мертва. Но вот — как на расстоянии начать разговор и как сделать его общим?

Адрес моих друзей: Mrs. Н. Rubissow (Елена Федоровна)

420 Riverside Drive, New York 25, N. Y.

Крепко жму руку.

Ю. Терапиано

12. VIII.54

Многоуважаемый Владимир Федорович,

Лучшей книгой о св. Серафиме Саровском является сабашниковское издание [60] , Москва 1915 г. — автора не помню. М. б., его можно найти в какой-нибудь библиотеке в Америке? Здесь — его нет, в свое время я долго искал его. Затем — изданная в Париже в 1930 г. книга проф<ессора> В.Н. Ильина [61] , которую посылаю Вам одновременно — примите эту книгу от меня. Мне не очень нравятся объяснения, которые Ильин делает, да и вообще, мне кажется, он св. Серафима почувствовал только внешне. Но все же это лучшее, что есть в Париже о св. Серафиме Саровском.

Относительно стихов Лескова, Гончарова и Л. Толстого [62] , для верности, спросил специалиста — проф<ессора> Ковалевского, который выпустил по-французски труд о Лескове [63] . Он гарантирует, что ни Лесков, ни Гончаров стихов не писали. Ходасевич или шутил, или мистифицировал Вишняка [64] , как думает Ковалевский. (Ходасевич любил такие шутки и раз напечатал в «Возрождении» целую биографию никогда не существовавшего поэта конца 18-го века Василия Травникова [65] , сочинив и стихи его, которые цитировал. А когда многие поверили в Травникова — с торжеством объявил о мистификации — у меня этот «Травников» есть в архиве.) О стихах Толстого Льва — никогда не слышал. М. б., он что-либо написал в шутку, но не думаю. Единственно А.Л. Толстая может знать об этом. Проверял же я у специалиста потому, что все писатели — народ опасный, всегда может быть какое-нибудь почти никому не известное стихотворение.

Мне очень понравилось Ваше описание «продажи» меня сестричеству — традиция эта у нас держится прочно со времен Анны Кашинской [66] , и по обе стороны — и «здесь», и «там». Было бы, конечно, хорошо, если бы «сестры» признали меня заслуживающим внимания белогвардейцем, но, независимо от результата, благодарю за хлопоты Вас и Моршена. Получили ли Вы ответ от Е.Ф. Рубисовой? [67] Слышал, что она больна, и от нее письма не имею. Поэтому прошу Вас подождать, я Вам напишу в ближайшее время и, если нужно, укажу другой адрес.