Чтение онлайн

Об «А<ндрее> Б<елом>» Мочульского я написал уже в «Н<овом> р<усском> с<лове»> [95] . М<очульского> я очень любил, был с ним долгие годы в большой дружбе, хотя не разделял его взглядов [96] .

Мне очень жаль, что Вы не в Париже (особенно довоенном), т. к. чувствую в Вас и «темперамент бойца», и содержание, и духовность, и одаренность литературную. А вместо этого — у Вас все время «отрывки разговоров» в к<аком>-н<ибудь> мало читаемом журнале, вместо «Зеленой лампы», «Чисел» или «Последних новостей». Ах, какую можно было бы составить группу или журнал… Дело со съездом (на что я очень надеялся, главным образом в смысле встреч) что-то сейчас захромало, не уверен, что удастся, а жаль.

В материальном плане в «доме» хорошо. Иванов (который в «доме» на юге) старается перевестись к нам — не знаю, удастся ли. Поздравляю Вас с наступающим Праздником Св. Пасхи и желаю всего самого лучшего.

Ю. Терапиано

24 мая <19>55

Многоуважаемый Владимир Федорович,

До сих пор еще мы, «парижане», не получили 4-го выпуска «Опытов», поэтому я лишен возможности обсудить интересную статью Г. Адамовича [97] . Иваск пишет, что экземпляры будут посланы, спасибо и на этом.

Хотелось бы мне прочесть в печати и Вашу поэму еще раз, чтобы проверить свое впечатление.

Судя по рецензии Аронсона [98] , Адамович отрекся от того, чему «поклонялся» и что сам же и придумал, т. е. от «парижской ноты», но ведь всегда и всюду у Адамовича и «нет», и «да», и «хорошо, потому что плохо», и «плохо, потому что хорошо», постоянно он переливается хамелеоном. А «парижане» с самого начала заранее приняли, что синей птицы никому не удастся поймать, заранее приняли неудачу. В сущности, ведь и Пушкин, особенно если бы он еще жил, тоже уперся бы в безысходность «делания». М. быть, в настоящем серьезном плане, т. е. в плане того, для чего посылается в мир человек, подчеркнуть искусство есть «горестный удел», и Рембо, вдруг замолкший, узнал, быть может, какую-то высшую правду. И Ходасевич тоже замолчал, хотя в его «уходе из поэзии» сыграла роль и его неуверенность в себе как в поэте, и нервная обида на Г. Иванова, «убившего» его — действительно очень злой статьей «В защиту Ходасевича» [99] в «Последних новостях». Х<одасевич> так был расстроен, что хотел кончать жизнь самоубийством… Кажется, все, что происходит с человеком во время таких «переломов», представляет из себя смесь «низкого» с «высоким», порой в самой невероятной пропорции, поэтому так и жаль людей. Ходасевич «не верил в себя» в поэзии потому, что был умен — для громких успехов необходима «вера в себя», которой отличаются не умные люди. «Глуповатость» необходима — ив стихах — в какой-то мере, и в самом авторе. В молодом возрасте все еще кажется «замечательным», а потом начинается «комплекс Ходасевича».

Роль Белого в области прозы — бесспорна, что же касается до его теории русского стиха, вспоминая «Символизм» и его переделки, согласно своей же теории, собственных стихов — страшно становится. И поэтом, в полном смысле этого слова, он не был, поэтому и не чувствовал всей невыносимости и фальшивости многих своих рассуждений и даже своих признаний о том, что он хотел сказать и т. п. М. Цветаева, сама вся бывшая «теорией в своей практике», и та, — сквозь ее слова чувствуется, — понимала, что Белый — только стихотворец. И Мочульский прав, приведя в доказательство («поэт» и «не поэт») две поэмы о революции — «12» Блока и поэму Белого.

Да, кстати, Мочульский меня подвел. Он пишет о жене Б<елого>, Анне Алексеевне («Асе») [100] так, что я понял: ее уже нет на свете, поэтому и процитировал эпизод с Кусиковым. Оказалось, что умерла ее сестра, а она жива, находится в Дорнахе, в Швейцарии, и получился «гаф» — пришлось свалить вину на покойника, тем более что он виноват.

По поводу идеи съезда — до сих пор с нею возятся, и до сих пор еще ничего определенного сказать нельзя.

Крепко жму руку.

Ю. Терапиано

15. VII.55

Многоуважаемый Владимир Федорович,

Вы, вероятно, уже получили «Литературный современник». Я сейчас пишу о нем [101] : в общем, мог быть гораздо хуже; абсолютно пошл только Сургучев [102] (к тому же была эта пьеса напечатана еще в России в 1920 г. — есть что доставать из прошлого!). Стихи, конечно, тоже не все на высоте.

Вы меня озадачили: «Пиковая дама» написана во Флоренции; «“Мертвые души” — в Риме…» (не все). Как это, т. е. «во Флоренции», нужно понимать? Ведь Поплавский свидетельствует, что «П<иковую> д<аму>» Чайковский писал в России, в Клине? Разъясните, пожалуйста, в чем дело.

Как Вам нравится личность Ореуса, Коневского? [103] Стихи его дубоваты, но идеи замечательны.

«Анненский видит больше красок…» Покойный Зноско-Боровский написал целый труд о «красках у поэтов» [104] , я читал некоторые главы, поэтому, по ассоциации, вспомнил.

Почему же Мира Блевицкая, а не Лирра Бленстей? — Какую чушь написал о ней Бернер [105] , и каким соловьем разлился Трубецкой [106] о своих двух музах — Прегель и Яссен. Впрочем, мой совет ему: «Не сравнивай», обидятся обе.

Не верю, что Христос презирал фарисеев; он не мог презирать, как не мог смеяться. А духовность никакое образование не «разовьет», или это будет профессорская духовность a la Fedotov [107] . Словечко Гиппиус о нем: «Ягненок подколодный!»

А о Голохвастове [108] : «Атлантида» была когда-то прислана Мережковскому. Гиппиус давала фунт шоколадных конфет тому, кто прочтет и докажет это. Я польстился, начал читать, но сдался. А рисунки такой «мировой пошлости», что просто мутит.

Верно о Набокове — да и многое вообще верно. Формалистами «Париж» (условно-собирательный) занимался в 30-х гг., но, видимо, самая идея формального метода для него слишком ученая — так, в буквальном смысле, а поэзия, «прости Господи…». Самое страшное для искусства — это профессор (напр., Вейдле), а самое страшное для поэзии — стихи профессора (или профессоров, например Страховского [109] , того же Вейдле [110] и т. д.).

Все-таки в «Л<итературном> совр<еменнике>» Вы представлены лишь «максимами» [111] ; «Грани» же получил, но еще не читал, т. к. был занят «Соврем<енником>» и другими книгами. Посмотрел в окно: зной, грозы, деревья еще в цвету (липы — удивительно долго цветут), а тут — 1) читай; 2) пиши; 3) читай и т. д. А что — «для себя», спрашиваю себя, и кому это нужно?..

Вот Швейцер опять в Париже… его пригласили принять участие на «съезде русских писателей» — согласился!!! А самый съезд — провалился, т. к. никто не захотел сидеть с самостийниками из Мюнхена и говорить «свободе» по заранее установленным образцам. Печально лишь то, что теперь никого уже из-за океана не выпишут.

Как Вы относитесь к статье Адамовича в «Опытах» [112] (в общем — «так и было») и об «Опытах» [113] — от 19/VI, воскресенье? Он заступался здесь за Вас, когда нападали на Вашу поэму, но как-то не сумел сказать, в чем же «прелесть неудавшегося снимка» — и жаль, что не сказал, в чем, по его ощущению, эта прелесть. Впрочем, всегда так: проходит какое-то время, потом кто-то берет твои слова, перетолковывает их по-своему и «возражает», как Нарциссов [114] . И зачем ему беспокоиться, все равно не поймет, в чем дело, — не «парижане» «лучше», а то, что, вместо следования хорошим образцам, произвели бы переоценку ценностей, как некогда «парижане», и попробовали бы найти свое лицо, свою «ноту» — но этот разговор не для Нарциссовых. (Знал я одного — псевдоним: «Аттис» — совсем уж эстетно!) Крепко жму руку.