Чтение онлайн

Еще о св. Серафиме. Статья Мережковского о нем — «Последний святой» [68] , 1908 г. — написана в то время, когда Мережковский боролся с Церковью. Он обвинял святых, и св. Серафима в частности, в эгоизме — «спасаются, мол, думая о себе, а не о других, в то время когда Наполеон шел на Россию» и ряд подобных же пошлостей. Я однажды вспомнил эту статью в разговоре с Мережковским. Он ответил, что рад был бы теперь уничтожить ее, что он тогда ничего не понимал в религии и «должен теперь краснеть за нее». Это делает честь Мережковскому — помню, как он волновался при этом разговоре. По-русски этой статьи у меня нет, есть по-французски, — сборник статей в издательстве «Gallimard» [69] . Если Вас эти статьи интересуют, могу прислать этот (небольшой) сборник Вам для прочтения.

Не дай Бог поэту быть «в литературе» — и мы от нее все эти годы отталкивались и по мере сил старались быть только в поэзии, предоставляя «бытие в литературе» «старшему поколению», которое постоянно заботилось о «славе», т. е. о рецензиях, переводах на иностранные языки и т. п. Результат — широкая публика знает о «нас», вероятно, столько же, сколько и о «вас». Юбилеи, доклады, статьи («какой бы дурак ни писал,

лишь бы хвалил» — формула «старшего поколения») прошли мимо нас, а теперь, когда нужно в свою очередь «продаваться», — приходится объяснять, что есть такой-то, и даже совсем не плохой, писатель… И цена на нас, даже на Георгия Иванова, пока не высокая. Адамович как-то сказал об этом неумении поэтов «довести» себя до читателей — «патент на благородство». Дай Бог, чтобы Ваше поколение подольше пребывало в поэзии. Кленовский (кажется, по возрасту «старший») сумел устроить себе в свое время рекламу — у кого? — Берберова, Аронсон, Яблоновский… [70] но это вряд ли возвысило его поэзию. — Как, в сущности, одиноки поэты и какой низкий уровень читателей был даже в прежней России в эпоху символизма! Ведь и тогда Брюсов писал, что его книги (а Брюсов тогда гремел на всю Россию) — имели тираж максимум в 2000 экземпляров. А вот Надсон — действительно имел тираж, да и до сих пор его имеет…

Крепко жму руку Ю. Терапиано

15. IX.54

Многоуважаемый Владимир Федорович,

«Серафима» возвращать не нужно, я его послал Вам в полную собственность. Вот точное название сборника статей Мережковского по-французски: Dmitri Merejkovski. «Sur le chemin d’Emmaus». Traduit du russe par M. Dumesnil de Gramont. 5-e edition NRF. Gallimard. Год издания не указан [71] .

«Отплытие на остров Цитеру» Г. Иванова у меня есть. Могу Вам послать на прочтение. Думаю, что эта книга Г. Иванова есть и в «Доме книги» — книжный магазин в Париже. Что же касается святоотеческой литературы — в прежнее время, т. е. до войны, «Добротолюбие» можно было выписывать с Афона. Теперь на Афоне греки устроили казино и монастыри закрыты. Достать святоотеческую литературу в Париже можно только из библиотеки к<акой>-нибудь церкви или у какого-нибудь любителя. Думаю, что в Сан-Франциско тоже можно достать именно таким способом, например через «сестричество».

Не уверен, далеко не уверен, что в ближайшее время не будет никаких войн, революций, концов мира. Геологический пояс подземных газовых камер, в свое время погубивший Атлантиду, все время сейчас действует — было землетрясение в Греции, сейчас в Северной Африке — весь бассейн Средиземного моря «минирован», и геологи ждут «провала» этого района в 70-х гг. — я-то до этого времени уже не доживу, к счастью. Моему поколению пришлось быть «свидетелями истории» — и вряд ли «судьба» отпустит нас со сцены «истории» без шума и нового скандала — приличнее бы после всего, пожалуй, погибнуть в какой-нибудь катастрофе!

Мне очень грустно, что Вы и Моршен не в Париже — здесь все-таки и сейчас еще есть и люди, и идеи. В том одиночестве, в котором живете Вы, поневоле приходят такие мысли, что все плохо и не нужно. Это неверно. И стихи Ваши, и статьи, и то, чем Вы интересуетесь, — нужно. У Вас, кроме того, есть интерес к духовным вопросам — в эмиграции (в лит<ературной> среде) — редкость. Большинство литераторов — типа Елагина и Анстей, но были и другие — Поплавский, например. Что же касается до личных отношений в литературе — в идеале Вы правы, и я сам так смотрю. Но на практике, увы, и среди «старшего», и «нашего», и «нового» поколений иное… Недаром Ходасевич как-то сказал: «Критику нельзя выпускать книг»… Литературный спор часто переходит в личный, а личный — в литературный — и тут уже не «тайно», а «явно» враждебны! [72] И кружковщина тоже очень развита, впрочем, так было и в дореволюционной литературе. Мне тоже кажется, что «человек 50-х гг.» — «к Богу», и — этически, а не эстетически настроен. Не знаю почему, но среди литераторов реже всего можно встретить «к Богу». Этически же настроенных людей много среди них, эстетика с самого начала «парижской ноты» под подозрением. Одно время даже формально старались писать хуже, чтобы не походить на эстетов времен «Аполлона».

Говорил недавно о Ваших стихах и о стихах Моршена с Маковским. Он издал бы в «Рифме» Вашу книгу и Моршена охотно.

Напишите мне, послать ли Вам «Путешествие <sic!> на о. Цитеру» Г. Иванова?

Видел вчера книгу Ходасевича [73] , но только перелистал, — кажется, интересно. Наверное, получу от и<здательст>ва и буду писать о ней.

Крепко жму руку Ю. Терапиано

21. ХI.54

Дорогой Владимир Федорович,

Противоречивость отзывов для меня всегда самое интересное. Однажды я составил целую бухгалтерию с графами отметок по поводу отдельных стихотворений, получилось очень показательно в смысле разноголосицы. Жалею, что не снял, прежде чем послать Вам обратно, копии с Вашей поэмы. Это лишает меня возможности повторно говорить по поводу текста, — о Петербурге, например, и о др. мелочах. Ответить могу лишь на более глубокие вопросы. Я не возражал против того, что о Христе сказано мало, я возражал против сказанного потому, что не видел последствий сказанного — в том смысле, как Вы пишете: «…Окрасил все последующее». «Героем» Его делать — я бы никогда не предложил и даже удивлен подобным возражением. Фраза: «Мир неискупим» показалась мне в противоречии именно с основной линией, утверждаемой в поэме. Что же касается ощущенья безысходности и трагического начала мира, общего всякой поэзии, фраза «сдача позиций», конечно, не имела бы смысла. О мелочах трудно говорить заочно (т. е. не имея уже текста), но «бегущая месса» вызывает у меня ассоциацию не «fuga», а совсем другую, это не «стремленье к реализму», а просто — личное восприятие, личный вкус. По поводу «тяжести» тех строф, в которых есть тяжесть, я думаю, что «об ухабистой мостовой вовсе не обязательно писать ухабистыми стихами» [74] — ив этом смысле сюрреалистическая поэтика часто грешит, идя по линии не наибольшего, а именно — наименьшего сопротивления. Есть: «непонятно о непонятном» (эсхатология); но есть и «непонятно о понятном», т. е. неоправданное отступление от логики. Реализм — это «понятно о понятном» (Бунин), самое же главное — «понятно о непонятном» — гений, например Лермонтов — так говорила З. Гиппиус.

О Вашем противопоставлении «Парижа» «новой эмиграции» необходимо возразить кое-что. Во-первых, Пастернак и Хлебников — (16 г. и раньше) — это «воздух» моего поколения (и Адамовича) в молодости. (Заболоцкого, кот<орого> мы плохо знаем, уступаю без спора.) Они оба как раз наложили именно такой сильный отпечаток на тогдашнюю поэзию, что дальше нельзя было идти; выражаясь фигурально, поэтам нечем уже было дышать, — все и всё «пастерначили» и «пастерначило»!) Преодолеть и сломать влияние Х<лебникова> и П<астернака> означало в 20-х годах возможность найти свое лицо, стиль своей эпохи, вот почему в 20-х гг. парижане вступили в борьбу с «предками». Не берусь судить, отчего Адамович «разводит руками перед П<астернаком>», как Вы это восприняли. м. б., он не «разводит», а «отводит», «открещивается»? Но для меня не представляется абсолютной ценностью, чтобы «П<астернак> сидел у меня в кровяных шариках». «Парижу» и «новой эмиграции», в сущности, было до сих пор невозможно хотя бы раз поговорить между собой о поэзии — на расстоянии же этого сделать нельзя. И очень многое, что нас якобы разъединяет, можно отнести на счет недоразумений. Что же касается отношения поэтов «новой эмиграции» к «делу поэта», к «предкам», к «наследию» и т. п., — мне порой кажется, что в 20–30 гг. т<ак> назыв<аемые> «парижане» успели на большой глубине продумать все эти вопросы. Мешает еще невозможность вовремя получать вышедшие книги и журналы. «Н<овый> ж<урнал>» в Париже получается с большим опозданием; Вашей статьи [75] я еще не видел. На Ваш вопрос об О. М<андельштаме> — во «Встречах» я рассказал, как в 1919 г. приехавшему в Киев О. М<андельштаму> подсказал 2 последние строчки для «На каменных отрогах Пиэрии» киевский поэт Вл. Маккавейский [76] (а не Лившиц [77] ).

Желаю Вам всего хорошего.

С искренним приветом Ю. Терапиано

P. S. Прилагаю вырезки из газет о д<окто>р<е> Швейцере.

4. I.1955

Дорогой Владимир Федорович,

Благодарю Вас за поздравление и с своей стороны желаю Вам всего самого хорошего в этом 55 г.

Я слышал, что Иваск, для того чтобы спасти и оживить «О<пыты>», решил сделать ставку на «новую эмиграцию» [78] . Слух, как всегда, верен, вероятно, на столько-то %, но нет дыма без огня. Зная Иваска только по статьям в «Н<овом> р<усском> с<лове>» и по «Антологии», не уверен, что он справится с задачей — сделать из «О<пытов>» передовой журнал — увидим. Под «понятным» Гиппиус разумела плоское, земное, неодухотворенное… 3-е измерение. Бунин не верил, боялся смерти, цеплялся за жизнь, т. е., с точки зрения Гиппиус, был «terre-a-terre» [79] . Лет 15 тому назад Лермонтов был «впереди», хотя он мирно уживался с Блоком, Анненским, Некрасовым, фрондировал же «Монпарнас» против Пушкина. Но потом — наступило отрезвление, и Пушкин — даже не «впереди», а «над всеми». Лично я не столь уж носился с Л<ермонтовым>, — и не очень люблю стихи Гиппиус, но главное в Г<иппиус> были ее разговоры, письма и статьи. Вот, сказал: «лет 15», а на самом деле — вероятно, 25… — так идет время. «Воздух моей юности» — от 12-го года до 28, будем считать, что за этот период многие звезды «взошли», а потом «зашли» на нашем горизонте. Прочтя Вашу статью о Хлебникове в «Гранях», увидел, что многое до эмиграции не дошло из главного в нем. Сейчас как раз хочу прочесть возможно полного Х<лебникова> (мне обещал один «книголюб»), пока же сдержу свое отталкивание до окончательной проверки. Ваша статья «Мысли о фут<уризме>» [80] в «Н<овом> ж<урнале>» вызвала раздражение у некоторых «европейских» литераторов, которые поняли ее скорее как Забежинский [81] . Все это потому, что со словом «футуризм» связаны очень дурные ассоциации до сих пор. Вы, конечно, кое в чем перехватили, но не буду пока говорить, т. к., м. быть, отвечу в печати — и Вам, и Вашим обвинителям. Считаю, что спор в печати о литературных предметах вполне законен, можно нападать, критиковать и т. п., вовсе не будучи личным врагом. Однако опыт жизни, жизни в эмиграции, научил меня, что на такое отношение способны лишь немногие, большинство же «добрых отношений» погибало после первой же попытки относиться критически к писаньям моих коллег. Недаром Ходасевич как-то изрек: «Критику нельзя иметь жену-поэтессу или выпускать свои книги… так с ним и было!» Говорю это полушутя, полусерьезно. А вот вопрос о вкусе — очень серьезный. Не думаю, чтобы Адамович, оч<ень> умный и тонкий человек, в душе считал бы себя непогрешимым в смысле вкуса. Но в то же время есть и какое-то объективное мерило. В дореволюционные годы люди измерялись, в смысле вкуса, отношением к поэзии Блока. А теперь? Вокруг нас тучи Ширяевых, Забежинских, Нароковых, Анненских — имя им легион. С другой стороны, и то, что в прежние годы и в прежней общей атмосфере казалось замечательным, сейчас предстает порой в ином свете, «в резком, неподкупном свете дня». Не уверен, годится ли мое поколение в «отцы» Вашему, но споры и обмен мнений я бы горячо приветствовал. Только где это мы будем делать? — В «Опытах»? — Да сами «О<пыты>», вероятно, долго не проживут. Во всяком случае — погибнут раньше, чем создастся новая «атмосфера», если она еще раз может создаться. Очень жалею, что нигде не могу найти № 1 журнала «Новый дом» за 1926 г., там есть моя статья о Ходасевиче и Пастернаке, о начале аполлоническом и дионисийском, Космос и Хаос, которая открыла тогда общее восстание против «пастерначенья» и «маяковщины» [82] . Сам бы с любопытством перечел, что говорил тогда… Как это было давно!

Знаете ли Вы «Флаги» Бориса Поплавского? Он был, по-вашему, настоящим футуристом… жаль, что погиб так рано.

Давно хотел Вас спросить — любите ли Вы Ин. Анненского? Он — один из ключей к «парижской ноте». А суть самой «ноты» в том, что она лишь «атмосфера», но никак не «школа» или «течение». И создалась эта атмосфера не так упрощенно, как изобразили Вы — «немножко от того, немножко от другого» — а от общего отсутствия воздуха, от нищеты духовной тогдашнего пореволюционного человека.