Чтение онлайн

Прохожу сквозь гобелен и оказываюсь в узком коридоре, стены которого сплошь покрыты иероглифами. Замираю в тишине, завороженно разглядывая их. Это древние рисунки, высеченные с непревзойденной точностью и изяществом; они рассказывают истории, которые, кажется, оживают в свете вспыхивающих факелов. Я вижу лицо Мортеуса во множестве сцен: как он судит души, направляет мертвых и принимает поклонение.

Вздыхаю и иду дальше, чувствуя под ногами холодный каменный пол, пока коридор не выводит меня в огромную галерею. Высокий потолок поддерживают золотые колонны, а в центре возвышается гигантский мрачный трон, усыпанный камнями, которые, кажется, поглощают весь свет вокруг. Но то, что действительно захватывает дух — это балкон на заднем плане, прямо за троном.

Медленно подхожу, не в силах сопротивляться искушению. У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на дюны Дуата, чья величественная красота лишает меня дара речи.

Дуат простирается за пределы того, что могут охватить мои глаза — сияющая пустыня с золотыми полярными сияниями, танцующими в небе и на горизонте.

Подхожу чуть ближе к парапету и сосредотачиваю внимание на светящихся точках, которые вижу вдалеке на песке. Это души. Я замечаю, что они медленно бредут упорядоченными рядами к огромным вратам, которые открываются сами по себе при их приближении, испуская изнутри ослепительное сияние.

Мне становится любопытно, когда я замечаю, что души исчезают, пройдя сквозь них. И внезапно всё, что я изучала, всплывает в памяти, напоминая о суде над мертвыми.

— Суд Осириса… — шепчу я, наконец-то осознавая, за чем именно наблюдаю.

В мифологии, которую я изучала, души пересекали Дуат и попадали в Зал Истины, где их сердца взвешивали на весах с пером Маат. Если сердце было легким, душа отправлялась на Поля Иару. Если тяжелым — Аммит, внушающее ужас существо, известное как пожирательница сердец, с головой крокодила, передней частью льва и задней частью бегемота, пожирала ее. И это был конец. Никакого вечного наказания, только абсолютное забвение.

Я вспоминаю истории и изображения в гробницах. Весы, бог Осирис на троне, Тот, всё записывающий… Это был суд, да, но не жестокий. Он был справедливым и окончательным. И теперь я вижу это прямо перед собой. Не в книге, не на лекции, как я часто сидела, вслушиваясь в каждое слово профессора. Нет, сейчас я своими глазами вижу души, идущие туда.

Я сжимаю пальцами ткань выданной мне одежды, и меня охватывает грусть, ведь я не могу не думать о своих родителях.

Прошли ли они здесь?

Видели ли их глаза Мортеуса?

Получили ли они вечное забвение, обреченные быть сожранными Аммит?

Вопросы захлестывают меня, усугубляя печаль, а горло сжимается от слез.

Я никогда не была религиозной, но и не была неверующей. Меня утешала мысль о том, что мои родители на Небесах, присматривают за мной сверху, но теперь, глядя на всё это, я страдаю от мысли, что они могли просто исчезнуть.

И прежде чем я успеваю сдержаться, горячие слезы катятся по щекам, заставляя меня чувствовать себя еще более одинокой. Я закрываю глаза, тихо шмыгая носом и обнимая себя за плечи.

Внезапно что-то слегка касается моей руки. Шмыгнув носом, я открываю глаза и сквозь слезы вижу платок, протянутый прямо к моим пальцам.

— Спасибо… — бормочу я, забирая платок, который мне кто-то протянул, даже не взглянув на того, кто это сделал.

Если это служанка, мне плевать. Мне просто нужно вытереть эту боль. Я вытираю лицо и только потом оборачиваюсь. Подняв взгляд, я вижу перед собой не служанку, а пронзительные глаза Мортеуса, который смотрит на меня с серьезным выражением лица.

— Плачешь из-за своего друга? — спрашивает Мортеус низким, глубоким голосом.

— Друга? — я растерянно моргаю, снова шмыгнув носом.

— Чарльза, — отвечает он, не сводя с меня глаз. — О котором ты говорила вчера. Если это из-за него… забудь. Точно так же, как забудь всё о своей жизни на Земле. Чем быстрее ты это сделаешь, тем легче тебе будет принять свою судьбу.

Злость вспыхивает мгновенно, стоит мне заметить этот высокомерный тон, пока его глаза сверкают, как маяки, когда он рычит на меня.

— Моя жизнь не здесь, и я никогда ее не забуду… — я раздраженно поджимаю губы. — И уж тем более Чарльза…

— О да, забудешь, особенно после того, как увидишь, как я притащу этого человека из твоего мира прямо в пески Дуата и разорву в клочья!

— Человека? — я не могу удержаться от смеха, услышав это.

— Ты смеешься над угрозой бога? — Мортеус в замешательстве моргает, а затем рычит на меня, обнажая клыки.

— Нет, я смеюсь над глупцом. Глупым богом, который угрожает бедному коту! — я скрещиваю руки на груди, глядя на него с изогнутой бровью. — Чарльз — это кот моей соседки. Кот! Он забирался в мою квартиру через окно, чтобы поспать на моей кровати и съесть то, что я оставляла в тарелке. Он не человек.

Мортеус хмурится и выпрямляется; то, как он смотрит на меня, заставляет меня нервничать.

— Ты сказала, что он твой друг, — серьезно произносит он, и я откашливаюсь, застенчиво отводя взгляд.

— У меня… не было много друзей, — тихо признаюсь я, раздавленная тяжестью собственных слов. — Мне всегда было проще подружиться с животными, чем с людьми.

У меня не хватает смелости взглянуть на него, ведь в глубине души я понимаю, насколько жалко, должно быть, выгляжу, будучи настолько скучной, что единственным моим другом был соседский кот.

Мортеус медленно приближается, и его огромная холодная рука нежно приподнимает мое лицо, пока мои глаза не встречаются с его.

— Почему люди не хотели с тобой дружить, жрица Эвелин из музея? — его голос звучит низко и хрипло, в то время как кончики его когтей скользят по моему подбородку, словно в ласке.

Я замолкаю, сердце бешено колотится; меня гипнотизируют его глаза — настолько пронзительные, что, кажется, они проникают сквозь кожу и видят каждый невысказанный шрам на моей душе.

— Не знаю, — шепчу я, качая головой. — Наверное, потому что я была… странной, любила рассказывать о том, что изучала. Это их раздражало и делало меня скучной и чудаковатой в их глазах. Но я привыкла быть одна, так что это не сильно меняло мою жизнь…

Его горячее дыхание касается моей кожи, когда он наклоняется и оказывается еще ближе.

— Как по мне, они глупцы, потому что ты — словно лунный свет в пустыне… — его безымянный палец отводит прядь моих волос, и он гладит меня по щеке тыльной стороной пальца. — Такая редкая и далекая, что глупцам проще сделать вид, будто тебя не существует, чем попытаться дотянуться до тебя, моя маленькая жрица.