Чтение онлайн

Я не жду, что вы запомните моё имя. Но я жду.

Я, блять, слушаю.

И солдаты толкают меня к сцене.

Ник

МакКейнн похожа на кролика, попавшего в свет фар на целой автостраде, пока двое солдат тащат её на сцену.

Я, чёрт возьми, её не виню. Возбуждённый гул заключённых, что был пять минут назад, теперь сменился ропотом гнева, пробежавшим по синим и красным шеренгам, как рябь по воде. Среди нас поднимается бормотание— патрульные на площади даже не пытаются его заглушить.

Я говорю «нас». Я не имею в виду себя.

Тюремная политика никогда не была моим стилем.

А это именно она, в чистом виде.

Полковник подходит к МакКейнн, кивает солдатам, те ослабляют хватку. Он обнимает дочь за плечи и подводит к трибуне. Подходит к микрофону.

— Как я уже говорил, премьер-министр, — гремит он, — мы не делаем исключений для тех, кого сюда помещаем. Подростки, которые не могут находиться в обществе — это привилегия, а не право! — содержатся в центрах для несовершеннолетних правонарушителей. Никаких «если», никаких «но»…

Премьер-министр многозначительно кивает.

Полковник подводит МакКейнн ещё ближе.

— Включая мою собственную дочь. Мы не проявляем фаворитизма…

Чёрт. Я вчера сказал МакКейнн, что её отец бросил её. Но это? Это буквально.

Ропот на плацу становится громче, когда премьер-министр лучезарно улыбается МакКейнн и пожимает ей руку. Она напряжена, не идёт на контакт… пока Полковник не наклоняется и не шепчет что-то ей на ухо.

И она замирает, будто её ударили током.

Кара

Однажды я прочитала строчку в каком-то рассказе: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелилась прямо сейчас».

Эта фраза крутится у меня в голове, как оса в банке, пока Полковник — мой чёртов отец — наклоняется ко мне.

— Будь мила, Кара, — шепчет он, и его голос — это яд, просачивающийся прямо в мозг. — Или я избавлюсь от тебя, как избавился от твоей матери.

Мозг отключается. Тело замирает, вот так просто.

И я просто стою на сцене, пока премьер-министр пожимает мне руку и улыбается, его слова доносятся сквозь толщу воды. Он говорит о блестящем примере, о лидерских качествах и, возможно, о будущей кандидатке в Патруль, не так ли, полковник?

И тут начинается шипение.

Ник

Когда нас наконец отпускают в столовую на обед, МакКейнн среди нас нет. Менее циничный человек мог бы решить, что её держат подальше, чтобы оградить от гневной толпы, но я не менее циничен, и я думаю, что её заставили обедать с её отцом и премьер-министром.

И толпа действительно гневна. Как и вчера, сегодня нам разрешено говорить в столовой.

И все разговоры — только о предательнице Каре МакКейнн.

Я навострил уши и держу рот на замке, вылавливая каждую крупицу информации. МакКейнн получит по заслугам. Её убьют. Её уже пырнули ножом прошлой ночью — слухи разносятся со скоростью лесного пожара.

К чёрту всё это дерьмо. Людям нужно кого-то ненавидеть, и сегодня эта ненависть сфокусировалась на дочери полковника.

Меня это не касается.

Пока я не замечаю Парсонса и Джеза, сгрудившихся у кухонного люка и быстро переговаривающихся. На лице Парсонса — мерзкое, самодовольное выражение, от которого у меня сжимаются кулаки.

Я остаюсь на месте и жду. Я знаю Джеза — он не удержится.

Конечно, не проходит и пары минут, как он пристраивается на сиденье рядом со мной. Его глаза горят, рот не закрывается.

Парсонс планирует «разобраться с МакКейнн». Разобраться «по-мужски». Так, как ей, шлюхе, наверняка понравится…

В деле уже четверо парней. Они собираются напасть сегодня днём. Нам разрешено свободно перемещаться по столовой и комнате отдыха, как вчера, но после обеда нас выпустят во двор — чтобы полковник мог показать начальству, какой у него здесь «здоровый режим».

Будь то столовая, комната отдыха или двор — у Парсонса есть банда, готовая к атаке.

Они будут ждать, пока МакКейнн не уйдёт в туалет. Фаулер и Стивенсон проследят за ней, обезвредят, а потом впустят пацанов…

— Ты с нами? — спрашивает Джез, и в его голосе слышно и возбуждение, и страх.

Я сжимаю челюсти, не позволяя ни единой эмоции просочиться на каменную маску лица.

Но этой атаки не будет.

МакКейнн — не Анна. Но я не позволю этому случиться у меня на глазах. Не снова.

У меня есть примерный план побега, и я думаю, он может сработать. Но сейчас? Я заберу МакКейнн с собой.

Чёрт.

Чёртова Кара МакКейнн.

Я говорю Джезу, что согласен. Я в деле.

Кара

Это самая роскошная еда, которую я видела за последние месяцы. Но я не могу проглотить ни куска.

Я сижу в кабинете полковника, прислонившись к краю его обеденного стола, пока он, Уэстоны и Марси воркуют вокруг премьер-министра, как гоблины вокруг Саурона. Стол ломится: жирная индейка, три вида картофеля, четыре вида овощей и подливки столько, что в ней можно утопить линкор.

Всё это освещено дрожащим светом свечей, которые Уэстон с горделивой важностью зажигал своей зажигалкой, хотя за окном — день. Я ковыряюсь в еде, пока премьер-министр задаёт вопросы, а я пытаюсь отвечать, пытаюсь казаться сговорчивой. Но он хочет услышать о двух месяцах, что я провела в бегах. С кем общалась, кто ещё был в Вест-Энде, всё, что я могу ему сообщить для их операций.

Моя ложь застревает в горле вместе с куском индейки; я знаю, что отец видит её насквозь. И что будет со мной, когда премьер-министр уедет? Когда на острове останутся только заключённые и солдаты? Когда я сегодня вечером вернусь в общежитие, а Конвей выйдет из карцера? И даже если Конвей и Фаулер не прикончат меня, кто сказал, что этого не сделает мой отец? Ему это сойдёт с рук. Здесь меня никто не будет оплакивать.

Вероятно, полковник раздражён моими односложными ответами, потому что после обеда он отпускает меня. Он, премьер и Уэстоны перемещаются на диваны с кофе.

Поднимается лёгкий шум, когда я неловко опрокидываю свечу на обеденном столе, но меня уже выпроваживают за дверь к капитану Парр, которая ведёт меня обратно в столовую.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, голос звучит приглушённо.

Парр хочет отказать мне просто из вредности, но у меня, предположительно, месячные — она не может. Она ведёт меня к ближайшему женскому туалету и заходит следом. Я бросаюсь в ближайшую кабинку и на её глазах достаю из лотка у раковины гигиеническую прокладку — чистую, к счастью.