Чтение онлайн

Он усмехается, читая мои мысли, пока я растекаюсь лужицей у него на ладони.

— Давай я тебе помогу, — шепчет он — и как ему удаётся вложить в шёпот столько сарказма?

Но мои мысли улетучиваются. Его руки убираются с моего клитора и рта, пальцы впиваются в мои бёдра. Он поднимает меня, прижимает к двери, вдавливая в неё всем весом.

— Обхвати ногами…

Но я уже делаю это.

И он тоже. Я плотно обвиваю его талию ногами. Его пальцы впиваются в мою плоть.

Его вес придавливает меня, его член находит цель. Он слегка смещается, а затем входит.

Я вскрикиваю, уткнувшись лицом в его плечо. Он и раньше был большим, но в таком положении, под таким углом… он проникает в каждую, чёрт возьми, клеточку.

Чёрт.

Но Ник Кёртис дразнит меня, и на его губах играет лёгкая улыбка.

Он выходит почти полностью, а затем снова входит, медленно, мучительно. Входит и выходит, входит и выходит, его тело покрывается испариной, пока он держит меня и заполняет снова и снова. Оргазм снова накатывает, и я стону в его плечо, мне нужно больше, нужно его. Его хватка расширяет меня ещё, и теперь я полностью открыта, он заполняет каждый дюйм, но этого мало…

Я кусаю его. Он, блять, убивает меня, мучает…

— МакКейнн, — бормочет он почти рассеянно.

— Что? — я задыхаюсь.

Он раздвигает мои бёдра ещё шире, погружаясь до упора.

— Где группа?

— Какого чёрта? — я хриплю, но он только сильнее толкается, вдавливая меня в дверь.

— Ты меня слышала…

Вдох-выдох, вдох-выдох…

— Расскажи, что знаешь.

Может, потому что он дразнит. Может, потому что адреналин бурлит во мне, как кипяток. А может, просто потому что, чёрт возьми, этот парень умеет трахать. Я отвечаю. С трудом выдыхаю слова, пока он входит и выходит.

— Они… недалеко от Лондона. Думаю. Где-то на востоке. В Эссексе.

— Сколько их?

— Не так много…

Его бёдра двигаются, член погружается глубже.

— Где в Эссексе?

— Не знаю…

— Подумай, — рычит он.

Но теперь он толкает сильнее, и я теряю дар речи, мыслей. Он обхватывает меня и трахает, наши тела скользят, и он прекращает допрос, просто беря меня, жёстко, полностью, забирая всё.

Волна, нарастающая внутри, — живое существо, моя киска пульсирует вокруг него. В мире нет ничего, кроме его члена, владеющего мной, теперь он входит жёстче, грубее, быстрее, и волна взрывается, заливая белым светом всё сознание. Я выкрикиваю его имя, когда кончаю, моё «я» рассыпается на части, наш пот смешивается, а я цепляюсь за него, как утопающая.

Я всё ещё в конвульсиях, когда кончает он. Он выходит из меня, прижимаясь членом к моему животу, будто хочет вдавить его внутрь. Его горячее семя выплёскивается на мою кожу, словно клеймо.

Словно метка.

Словно право собственности.

Ник

Я никогда не думал, что буду лежать в обнимку после секса с Ником, мать его, Кёртисом.

Но вот мы здесь. Голые. На холодном полу тюремной кладовки, наши тела липкие, дыхание прерывистое.

И это чертовски… хорошо.

Кёртис приподнимается, усаживая меня к себе на колени. Его большой палец касается следов от укуса на моём плече.

— Ты выглядишь довольно потрёпанно, МакКейнн, — говорит он мне в волосы.

Я тоже меняю положение, устраиваясь поудобнее на нём. Это означает, что его член прижимается к моей заднице, и почему-то мне это нравится. Это же Ник Кёртис — Ник, блять, Кёртис, — так что через пару минут он снова наденет свою каменную маску и будет вести себя так, будто ничего не было.

Ладно.

И он придурок, так что мне всё равно.

Тоже нормально.

Но пока? Мне не противно быть здесь. Приятно чувствовать эти руки вокруг, эти сильные руки, которые держат тебя так крепко…

— Так с кем ты дралась? — спрашивает Кёртис, и я рассказываю. О прошлой ночи. О том, как я встретилась лбом с лицом Конвей и сломала ей нос (он фыркает). О том, как ворвался Полковник, оттащил меня, а Конвей упекли в карцер.

О том, как Полковник объявил всему общежитию, что он мой отец.

Кёртис не издаёт ни звука, но — сам того не желая — я чувствую, как его руки слегка сжимаются вокруг меня.

Наконец он говорит.

— Перед всем общежитием? «Я её отец»? — произносит он. — Да, МакКейнн. Ты в глубокой жопе.

Ник

Я приберегал это на потом, но к чёрту.

Я перекладываю МакКейнн поудобнее (ей, кажется, нравится, хотя я никогда этого не покажу) и тянусь к своему комбинезону, валяющемуся на полу.

Неуклюжее движение, тихое ругательство, треск ткани — и вуаля. Плоская, почти как ладонь, полбутылки виски.

Она ёрзает у меня на коленях — чёрт, мой член уже готов ко второму раунду — и поворачивается, глаза расширяются.

— Откуда?

— Как будто я скажу…

В кои-то веки она не огрызается. Вместо этого смеётся.

— Я стырила односолодовый у отца, когда уходила. Его лучшую бутылку, грамм на двести…

И она рассказывает. Много рассказывает. Виски, секс, эйфория после — и, наверное, то, что я позволяю ей говорить, не перебивая, — развязывают ей язык. И ладно. Я не болтлив, да и вообще, я уже давно не делал этого — не пил после секса с голой девчонкой на коленях. С девушкой, которой только что овладел…

У меня нет желания «овладевать» снова. Не так, как тогда, когда я владел каждой её клеткой, включая, на мгновение, её сердцем. Такого больше не будет. Я буду владеть телами, трахать их жёстко, и они будут распадаться подо мной. И если я когда-нибудь снова захочу чьего-то сердца, это точно будет не сердце Кары МакКейнн. Дочки полковника. Сучки, которая — пусть и невольно — привела Патруль прямо ко мне.

Но пока? Лежать голым после хорошего траха… приятно. Даже таким ублюдкам, как я, иногда нужно отключаться.

Я откручиваю крышку бутылки, которую стырил из буфета Уэстонов, и делаю большой глоток. Чёрт, как же хорошо. Вкус дерева и костра, запретного времени, беззакония и ночей в бегах под звёздами. Вкус свободы.

МакКейнн выхватывает бутылку у меня и тоже пьёт, запрокинув голову, будто это живая вода.

— Эй, алкоголичка, — рычу я, забирая обратно. — Оставь и мне…

Она вытирает рот, глаза блестят.

— Я не собиралась снова пить после того раза… — говорит она, лёгкий смешок срывается с губ. — Но, чёрт, сегодня же Рождество, да?

Я пью, передаю ей, забираю.

— В тот раз? От папочкиного вискаря за двести фунтов словила бодун, да?

— Нет, я про другую но…

Она обрывается. «Другую ночь». Значит, она была. Значит, у Уэстонов…

Ярость поднимается во мне, горячая и тёмная, но я давлю её. Она не Анна, не Анна, не Анна.

МакКейнн явно не хочет говорить про ту ночь, и я не давил — думаю, это как-то связано с Уэстоном и тем, что он пытался сделать. Даже такие ублюдки, как я, не тычут носом в подобные раны.