Чтение онлайн

— Я пошел.

— С богом, — отвечает бабушка и смотрит на Егора, приставив ладошку козыречком ко лбу.

2

День серый, промозглый; во дворе немногим светлей, чем утром. На стене — наспех намалеванная стрелка, под которой все эти годы была надпись «БОМБОУБЕЖИЩЕ»: недавно ее переправили на «ГАЗОУБЕЖИЩЕ»… Ящик с песком для тушения зажигательных бомб. При взгляде на ящик где-то глубоко шевелится мыслишка: деревянный. Отодрать сверху пару досочек… налетов не бывает… если и случится, не зажигалки станут кидать… Мыслишку отгоняет.

Вышел к давешнему сугробу, поднял воротник, прошмыгнул вдоль стены (вдруг тот вахтер толчется у мастерской…); благополучно выскочил за ворота, свернул на мост — внизу верещала электричка, — перебежал улицу; по скользким ступенькам спустился с моста и спокойно зашагал вдоль забора, отгородившего железную дорогу. Тропка, протоптанная по сугробу у стены аптечного склада. Тотчас запахло лекарствами. Запах этот Егор ненавидел — вспоминалась больничная зима сорок второго, койка, слежавшаяся подушка и голодный лекарственный дух, пропитавший все насквозь…

Он спешит мимо и выходит к деревянным домам, где у колонки стоят старухи с ведрами. Потом обшарпанные строения, заметенные почти до второго этажа… И вот наконец Ново-Рязанская улица. Посредине в снегу прорыта траншея, в ней — трамвайные рельсы. Спустившись в траншею, он быстро идет вдоль и, заслышав сзади скрежет вагонов, забирается по чьим-то следам наверх. К площади перед Казанским вокзалом подходит по дорожке, протоптанной в высоких сугробах. Здесь расчищена только трамвайная остановка, остальное — сплошная гора грязного снега.

Привокзальная суета; шинели, ватники, овчины, потертые плюшевые кацавейки, мешки, чемоданы, чувалы, скрип санок…

В неразбериху врезаются солдаты, они идут неровным строем, не в ногу. Обожженные грязные шинели и шапки, до металлического блеска вытертые дула автоматов, темные лица, глаза — отрешенные, как бы незрячие от страшной усталости. Позволь командир — лягут сейчас на черный снег площади и уснут.

Перед ними расступается привокзальная толпа, люди останавливаются, смотрят вслед… А они не видят никого, идут в полусне, странным поворотом провидения попавшие прямо из фронтового пекла в столицу.

Егор смотрит на них, и все заботы, вся жизнь, все как бы отдаляется, кажется мелким и мелочным. От фронтовиков дохнуло тем настоящим, что решало сейчас судьбу каждого.

Лишь заявление, спрятанное в боковом кармане, приближало его сейчас к ним, и он мог честно, не опуская глаз смотреть на них. Солдаты прошествовали и скрылись где-то на выходе к платформам.

Комсомольская площадь тоже завалена снегом, над сугробами плывут крыши трамваев. У Ярославского вокзала — огромный щит: на сером поле зеленоватые фигуры фрицев с поднятыми руками и надпись, видная издали: «ГИТЛЕР — КАПУТ!». Плакат появился недавно, таких больших не вывешивали за всю войну ни разу, и напоминание, что Гитлеру скоро капут, — радостно.

У перронных касс Казанского вокзала толчея — не протолкнешься.

— Р-раз-дайсь! Да-арогу! Па-азволь!

Резкий голос совсем рядом, и не видно, кто кричит.

Лишь потом показался на колясочке безногий инвалид, он сильно, напористо отталкивался палками; руки в больших рукавицах работали как рычаги. За ним, привязанная ремешком к его коляске, другая колясочка… На другой колясочке человек без ног и без рук… Точеное, каменно застывшее лицо; и не понять — молод, стар ли…

— Па-азволь! Пазволь! Эй! — режущий голос над площадью.

Инвалидов уже не видно, а голос все рядом:

— Р-р-раздайсь!..

А у этих, на плакате, подняты руки и идут своими ногами… Гады…

Егор задыхается на мозглом ветру. Горе, и злоба, и сознание теперешнего бессилия своего… Толкают, затягивают в толпу, он не может выбраться из круговорота, и забывает, куда идет и зачем.

Выскочил наконец, побрел по толченому снегу, отвернувшись от плаката.

Около клуба железнодорожников постоял, прислонившись к водосточной трубе, переждал головокружение, отдохнул, пошел дальше.

Столовая в двухэтажном обшарпанном доме. Хлопает дверь, вырывается пар, от которого голова еще больше кружится. Очередь совсем небольшая — человек двадцать. Егор встал, и тотчас впустили пятерых.

На ветру стоять холодновато. Приплясывают, стучат рукавицами, толкаются, чтоб согреться. У Егора свой способ согревания. Он убежден, что от приплясывания и размахивания руками теряются тепло и сила. Он сжимается, напрягает мышцы и шевелит пальцами внутри ботинок — под одеждой воздух неподвижен и тепло не уходит. Это такая у него теория. И практика тоже.

Ого, какая разрослась очередища! Набежало человек тридцать! Егор в самом почти начале. Повезло!

Скоро его охватывает сытный пар тесной раздевалки, но он не снимает рукавиц, чтоб лучше согреться, чтоб до пота… Здесь очередь завилась улиткой. Теперь пустяки. Эх, давно не был в таком тепле — лицо пылает, лоб даже ломит, но внутри еще сидит мороз и пробирает дрожь. Не снимая рукавиц, расстегнул пуговицы, распахнулся, принимая парную благодать.

Зашевелилась очередь, загудела. Одеваться вышли разом человек десять. Ну, теперь пойдет.

Отдал шинель разъевшейся на вольном харче гардеробщице (удивительно видеть сытого человека), получил замурзанный номерок «17». Запомнить легко — столько же лет от роду.

С суеверным страхом проверил, на месте ли талон, — может, зря выстаивал очередь… Талоны ведь как живые… Иной раз ищешь его, ищешь — пропал! А он вдруг окажется там же, где был. В те дни ходил по городу удручающий рассказ о матери, пославшей сынишку отоваривать талоны. Карточки отдала ему на весь месяц. Он вернулся ни с чем — потерял… Мать с отчаяния бить его стала чем попадя, разбила голову и спохватилась, когда было поздно. Стали мальчика раздевать — из валенка и выпали карточки: провалились в худой карман…

С визгом (вместо пружины — гирька на блоке) открылась дверь в раздаточный зал. Он был неохватно-велик, его наполнял густой как каша, сытный дух.

Небольшой черед за ложками. Обычный порядок: сдаешь номерок от пальто — и в обмен выдают ложку, а при выходе отдаешь ее назад — и получаешь номерок…

Теперь в кассу. Выбил перловый суп, вермишель со смальцем (со смальцем!), компот (какое сладкое довоенное слово, почти забытое…), чай с сахарином да еще хлеб (это ж, значит, к суточным тремстам граммам еще дополнительно!). Четыре блюда и хлеб! Наверное, так объедаются только в ресторанах… Егор отошел от кассы ошеломленный.