Чтение онлайн

«У меня такое чувство, — пишете вы мне, — что я только зря теряю время на молитве». Но не кажется ли вам, что терять свое время — совсем не важно, если вы действительно теряете его ради Бога? «Кто потеряет жизнь свою, — читаем мы в Евангелии, — тот обретет ее» (ср. Мф 16,24). Ведь наше время — это самая ткань нашей жизни; «терять» какую-либо часть ее ради Бога, это, собственно говоря, значит приносить жертву. Авель заклал одного ягненка из своего стада, и его жертва была угодна Богу, потому что он признавал таким образом верховную власть Господа над всем его достоянием. Вы же, вы жертвуете этот час из вашего дня, вы возлагаете его на огонь, вы его посвящаете в религиозном смысле слова; как же это «жертвоприношение молитвы» может не быть угодным в очах Господних, если таким образом вы стремитесь утвердить Его верховную власть над всею вашей жизнью? Потерянное время? — Нет, время, посвященное Богу. Вы бы, несомненно, предпочли возвышенные мысли, воодушевление или, по меньшей мере, подлинную сосредоточенность. Но можете ли вы быть уверены, что тогда вы не были бы заняты самоугождением, настолько, что время молитвы, вместо того, чтобы быть посвященным Богу, оказалось бы поисками вашего личного удовлетворения? Когда во время молитвы размышление, воодушевление, безмолвие оказываются вам совершенно недоступны, вопреки вашей доброй воле, что ж, согласитесь от всего сердца на такое пожертвование частицы вашей жизни. И гоните прочь сожаления: это значило бы забирать одной рукою то, что вы отдали другой. Ваша молитва ничего вам не приносит? Но тогда, вот прекрасная жертва, жертва по преимуществу, всесожжение, в котором огонь пожирает приношение без остатка, в отличие от «жертвы приобщения», когда тот, кто предлагал приношение, заранее отделял от него часть для собственного пропитания. Ваше письмо застало меня в тот момент, когда я заканчивал чтение Священного Писания, а именно того места, имеющего глубокий религиозный смысл, где говорится о жертвоприношении Гедеона: «Сказал ему Ангел Божий: возьми мясо и опресноки, и положи на сей камень, и вылей похлебку. Он так и сделал. Ангел Господень простер конец жезла, который был в руке его, прикоснулся к мясу и опреснокам; и вышел огонь из камня, и поел мясо и опресноки; и Ангел Господень скрылся от глаз его» (Суд 6,20–21). Когда вы приступаете к молитве, возложите ваше приношение, эту частицу вашего времени, на камень — ап. Павел учит нас, что камень — это Христос, — а затем просите Ангела Господня коснуться его кончиком своего жезла. И радуйтесь, если огонь поглотит его, ничего не оставив для вас. Значит ли это, что следует отворачиваться от тех даров благодати, которые Господь дает во время молитвы: от безмолвия, от мира, от радости, от мыслей, имеющих привкус божественного? — Безусловно, нет. Если мы будем внимательнее к Дарующему, нежели к дарам, то, несомненно, мы гораздо чаще удостоимся посещений Святого Духа. Но слишком часто дары Божии отвращают нас от Него Самого. Стоит ли еще удивляться, что из любви к нам Он дает нам скорее недостаток, чем изобилие? Он не желает, чтобы мы могли удовлетвориться меньшим, чем Он Сам. И вместе с тем, как велико Его нетерпение насытить нас Самим Собою!

Веронике 13 лет. Мать очень рано научила ее молитвенному размышлению, и она посвящает теперь этому каждый день 10–15 минут. Минувшим воскресеньем бедная Вероника, расстроенная, поделилась со мной своей бедой: «Вот уже неделя, как я не чувствую больше присутствия Иисуса в моей молитве». Моя дорогая Вероника, я подумал, что вам доставит радость получить в письменном виде те советы, которые я дал вам позавчера, особенно если вам опять не удалось ощутить присутствие Христа в вашей ежедневной молитве. Многие месяцы Он дарил вам чувство Своего присутствия, и это было очень хорошо. Но теперь, когда вы лишились этого ощущения, вы растеряны. Я понимаю вас, но не тревожьтесь. Не утомляйте себя тщетными поисками причин подобной перемены. Не заставляйте себя думать, что это случилось по вашей вине. Постарайтесь лучше принять от всего сердца, в добром расположении и с большим терпением то, что является испытанием. Понемногу вы обнаружите, что эти молитвы, по виду бесплодные, на самом деле приносят большую пользу. И для вас тоже оправдаются слова Христовы: «Лучше для вас, чтобы Я пошел» (Ин 16,7). Ваша вера выйдет более чистой и более сильной из этого похода через пустыню, где ничего не растет, где не встретить ни души. Пока Господь вам позволял ощущать Свое присутствие и Свою любовь, вам было очень легко быть к Нему привязанной, как апостолам, когда их воскресший Учитель появлялся среди них. Но если ничто ощутимое не приходит на помощь, должна утвердиться и укрепиться ваша вера. Вспомните слова Христа, обращенные к Фоме: «Блаженны не видевшие, и уверовавшие» (Ин 20,29). Приучите же себя очень осторожно, очень спокойно, когда вы испытываете сухость в молитве, верить, что Иисус здесь, что Он любит Свою маленькую дочь великою любовью. Ничто не может прославить Его более, чем такая непоколебимая вера. Ваша внутренняя жизнь извлечет также и другую существенную пользу из этих трудных молитв. Когда вы живете в пансионате, то разве ваше желание увидеться с родителями, с братьями и сестрами, не возрастает по мере того, как проходят дни? И не бывает ли возвращение домой тем более радостным, чем более желанным оно было? Точно так же в ваших молитвах без радости ваше желание вновь обрести Христа, войти в Его любовь, будет все время усиливаться. Это главное, ибо, усиливаясь, это желание будет углублять вашу душу, и, таким образом, вы сможете предоставить жизни Христовой бесконечно более обширное место. Вам будет дана благодать Его тем изобильнее, чем более пустой и алчущей будет ваша душа. И эта алчба есть добродетель надежды. Третье преимущество: как металл в огне, так и ваша любовь ко Христу очистится в этих молитвах, напоминающих чистилище. Не замечали ли вы, что часто вы приступали к молитве с огромным желанием вновь испытать ту великую радость, что и накануне? Это свидетельствует о том, что вы приступали к молитве не единственно из желания угодить Богу, но также и ради себялюбия. Когда мы замечаем это за собою, мы должны первыми сказать Господу: «Чтобы избавиться от этой ветхой любви к самому себе, чтобы отныне я приступал к молитве не ради радости, какую я во время нее испытываю, но единственно ради Твоей славы, я прошу Тебя, чтобы я отныне не испытывал в молитве радости больше, чем это необходимо». Но если даже мы сами не сумеем так поступить, то, по меньшей мере, тогда, когда нам будет в этих радостях отказано, постараемся примириться с этим в мире и покое. А прежде всего, не уподобляйтесь тем, кто во все время молитвы только и дожидается возвращения радости; они напоминают мне детей, которые во всю рождественскую ночь спят только одним глазом, другим же высматривают, когда появятся игрушки в их чулочках. Настанет, я надеюсь, день, когда вы достигнете такого состояния, что вы будете довольны, если молитва ваша будет протекать без чувства радости; тогда вы будете знать, что вы любите Иисуса несколько больше, чем себя. Так разве я не прав, Вероника, говоря, что ваша сухость в молитве весьма полезна? Три великих добродетели в ней очищаются и совершенствуются: вера, надежда и любовь, именно те добродетели, которые приводят нас к общению с Богом и вводят нас в Его внутреннюю жизнь.

Одна мать написала мне: «Я вошла в спальню моего маленького сына, чтобы поцеловать его перед сном. Выходя оттуда, я погасила свет, но вдруг жалобный голосок попросил меня: “Мама, не уходи!” Я повернулась, склонилась к нему: “Почему, мой хороший?” — “Потому что, когда тебя нет, я такой… такой… бедный”». «Сударыня, — отвечал я ей, — не помню, чтобы когда-либо слова, сказанные ребенком, производили на меня подобное впечатление. Эти слова вашего маленького Филиппа не выходят у меня из головы с тех самых пор, как я их услышал. Ведь он мог бы сказать: “Мне грустно”, или же: “Мне страшно”. И это было бы вполне обычно. К тому же, грусть, как и страх, скоро рассеивается. Но он сказал, помедлив несколько мгновений, чтобы подобрать выражение, способное как можно точнее выразить его ощущение: “Я бедный”. Насколько больше это значит! Бедный — значит, тот, кому недостает необходимого, хлеба насущного, который, в конце концов, умрет, если не восполнить этого недостатка. Это как раз то, что чувствовал ваш мальчик в тот вечер: что его мама для него хлеб насущный, основа жизни, что без нее он был бы поистине бедным, бедным до скорби. Так пусть же он сможет однажды сказать и Богу, с тем же порывом и с той же силой убеждения: “Господи, не уходи. Ибо, когда Тебя нет со мной, я беден”. В тот день, он сможет хорошо молиться».

Для чего истомлять себя бесконечной погоней за Богом, как если бы Он был вне вас? Он внутри вас. Там Он назначил вам встречу, там Он вас ждет; и там Он позволит найти Себя, когда сочтет это за благо. Чтобы дать осознать эту великую истину своим детям, индийские матери рассказывают им легенду о мускусном бычке. «Однажды, очень давно, горный мускусный бычок почувствовал, что его преследует неотступный запах мускуса. Он помчался по джунглям вдогонку за этим запахом. Бедное животное отказалось от пищи и питья, от сна. Бычок не знал, откуда доносится мускусный зов, он преследовал его через овраги, леса и холмы, пока, наконец, изголодавшийся, изнуренный, он не сорвался с вершины одной скалы и не разбился насмерть. Последним его движением перед смертью была жалость к самому себе, и он лизнул себя в грудь. И оказалось, что его мускусный клапан лопнул от удара и источил свое благовоние. Бычок глубоко вздохнул, пытаясь вдохнуть благовоние, но было уже слишком поздно. О! Мой любимый сыночек, не ищи вовне аромата Божия, чтобы тебе не погибнуть в жизненных джунглях, но ищи свою душу, и смотри, Он будет там». Бог обитающий в вас — не безмолвный Бог. Он говорит; но чтобы Его услышать, нужно установить тишину. «Отец изрек Слово, и Слово Это — Его Сын. Он изрек Его в извечном безмолвии, и в безмолвии слышит Его душа» (св. Иоанн от Креста). Установить тишину очень трудно в нашем ужасно шумном мире. Я говорю не только о физических шумах, но и о всяких происшествиях, сенсационных новостях, разнообразных угрозах, которые реклама, эта «чародейка современности», выкрикивает на всех крышах, нашептывает нам в уши. Все это тревожит и будоражит наши чувства, наше воображение, нашу мысль, наше сердце; все это непрестанно отплясывает в нас бешеную кадриль и возмущает нашу молитву. Тем не менее, внутренняя тишина возможна. Чтобы достичь ее, нужно упражняться в ней с кротостью и терпением. Насильственные меры никогда не годятся для умиротворения. А речь идет как раз об умиротворении, об умиротворении всех способностей нашей души, чтобы они обратились к Богу и были неподвижны, внимательны. Иными словами, чтобы мы достигли тишины и сосредоточенности. Сосредоточенность — это напряженное внимание, готовое воспринять внутренний голос. «Многие мудрецы нам уже говорили, — пишет Клодель, — что для того, чтобы услышать, нам было бы довольно, может быть, только послушать: как это верно! Но теперь мы станем прислушиваться не с помощью нашего слухового аппарата, не с помощью даже напряженного интеллекта, но всем нашим существом будем слушать мы сущее Существо». Вы, конечно, опять скажете мне, что уже отчаялись достичь внутренней тишины, этой священной сосредоточенности. Одних ваших усилий, действительно, не хватит: нужно, чтобы на помощь пришла божественная благодать. Но разве Бог откажет в этой благодати? Он ведь того только и хочет, чтобы тишина установилась в вашей душе, и сделался возможным диалог между Отцом и Его чадом. Сохраняйте доверие, будьте постоянны в молитве, и Христос успокоит и приведет к Себе разбредшиеся во все стороны способности вашей души, как тот пастух, о котором говорит св. Тереза Авильская, что перед наступлением ночи он играет на своей свирели, чтобы собрать своих овечек, рассеявшихся по лугу.

Куда скорее вам, нежели мне, следует решать, надо ли вам оставить активную форму молитвы, в которой вы доселе упражнялись, для формы более пассивной. Но вот вам, тем не менее, кое-какие темы для размышления. Если во время молитвы вы чувствуете влечение оставаться с безмолвной и неподвижной душой возле Бога, Которого вы не видите, но о Котором вы точно знаете, что Он здесь; если любые слова кажутся вам излишними, куда менее выразительными и подлинными, чем безмолвие вашего существа, предстоящего пред лицом Божиим; если, завершив молитву, вы чувствуете мир и обновление, то не ищите ничего больше: это Дух Святой вас приобщает к царству тишины. Но не ждите, что это царство окажется земным раем. В иные часы от вас потребуется великое мужество, чтобы удержаться от искушения убежать из этого пустынного и сурового отечества. Пусть же обетование Господне, заключенное в маленькой книге пророка Осии, придаст вам силы: «Приведу ее в пустыню, и там буду говорить к сердцу ее» (Ос 2,14). Остерегайтесь также и другого искушения, а именно: цепляться за эту новую форму молитвы, боясь, как бы вы не пали с достигнутых высот, вернувшись назад. Ибо настанут и такие дни, когда тишина будет совершенно пустой, когда не быть активным будет означать попросту тратить зря свое время. Вернитесь в таком случае к той молитве, которую вы хорошо знаете и которая состоит в том, чтобы думать о Боге, говорить с Ним, представлять Ему тех, с кем вы встретитесь в течение дня, чтобы Он благословил их, а также ваши заботы и обязанности, чтобы Он помог вам их исполнить. Порой вам случится засомневаться в том, как вам поступить. Это будет так, словно душа в самой глубине пробуждена и внимательна к Богу в некоей сфере, недоступной никакому шуму, тогда как на периферии воображение, чувства, страсти, мысли, ощущения словно сорвались с цепи. Не тревожьтесь, будьте только согласны с вашей глубинной душой. Что до всего остального, отнеситесь ко всему, что шевелится и домогается вашего участия, как к чему-то совершенно неинтересному, отрекитесь от него: отречься значит сделать безвредным.

Не стану от вас скрывать, что меня несколько озадачил ваш вопрос в последнем письме: «Как убедиться, когда во время молитвы ничего не делаешь, что именно этого хочет Бог?» Я мог бы вам ответить, что воля Божия никогда не состоит в том, чтобы мы ничего не делали во время молитвы, ибо всякая истинная молитва есть самая активная деятельность. Но поскольку я не привык получать от вас непродуманных вопросов, я стал искать, каков мог быть точный смысл ваших слов? Вы поправите меня, если я окажусь неправ. Бывает, что совершают молитву, не молясь. По прошествии нескольких минут человек с удивлением обнаруживает, что стоит на коленях, тогда как внутренняя цепочка мыслей не прерывалась ни на мгновение. Внутренний фильм продолжает раскручиваться. Другой раз, после хорошего начала, вдруг ловят себя на том, что думают о вещах совершенно посторонних, а то и вовсе дух погружен в некую сладостную летаргию. Такие ли состояния имеете вы в виду? Если да (но я думаю, что нет), то совершенно очевидно, что тогда следует собраться, возвратить свой дух к Богу, найти какуюлибо мысль о вере, чтобы, задержавшись на ней, учиться любить. Но я думаю, что вы скорее имеете в виду те моменты, когда во время молитвы больше не чувствуешь ни потребности размышлять об определенных темах, ни совершать раздельные акты поклонения, хвалы, любви; когда охотно довольствуются неподвижностью и внутренним безмолвием, к которым ощущают склонность. И лишь некое беспокойство мешает предаться этому безмолвию всецело — беспокойство о том, настоящая ли это молитва? Так вот вам мой совет: если у вас такое впечатление, что внутренняя тишина более подлинна, более реальна, более глубоко вас затрагивает, нежели слова, тогда, не колеблясь, изберите тишину. И всячески отвергайте искушение считать себя бездеятельным из-за этого: в самой глубине вашего существа возникнет тогда тонкая, возвышенная, очень чистая, почти неразличимая, потому что чисто духовная, активность. Это — попросту направленность к Богу вашего глубинного существа, активность намного более реальная и истинная, чем суматоха ощущений или воображения, чем самые возвышенные чувства или мысли. Она божественна, она возбуждена в вас Духом Господним. Эти моменты наполненной тишины (есть также тишина пустая) — лучшие моменты молитвы. Но будьте внимательны, не старайтесь вызывать эти моменты искусственно. От вас не зависит — привести в такое состояние свою душу и поддерживать ее в нем. Это дело благодати. Так что, когда вы не обнаружите в себе этой склонности к безмолвию, возвращайтесь к вашей прежней форме молитвы: думайте о Боге, говорите с Ним, любите Его, предоставляйте Ему себя. Но будьте готовы оставить все эти действия, как только Дух Святой снова призовет вас к тишине.

Один кюре из горного селения пригласил меня проповедовать на Страстной Неделе в его приходе. Исповедуя его прихожан, я обнаружил у многих из них редкостную духовность. Она носила черты некоей семейности: их отношения с Богом строились на основе сыновнего доверия, мира, радостной самоотверженности. Я сделал из этого вывод, что под внешностью грубого горца мой кюре скрывал исключительную внутреннюю жизнь и был подлинным воспитателем душ. Я не предпринимал никаких расспросов, сдерживая свое желание ломиться силой через заросли. Вместе с тем, наши беседы за столом и перед сном могли ввести в заблуждение на этот счет, поскольку они касались только самых общих вопросов теологии и пастырства.

В день Пасхи, во время литургии и после нее, во время вечерни, сдерживаемое трепетное воодушевление ясно отражалось на лицах всех прихожан. Вечером за ужином суровое лицо пастыря светилось затаенной радостью. А между тем, и эта наша беседа поначалу протекала так же, как и остальные, но вдруг одно мое замечание отклонило ее в неожиданную сторону, и это позволило мне заглянуть в исключительно глубокую душу священника. Сразу затем, вернувшись в свою комнату, я спешно нацарапал заметки о нашей беседе: они верно, хотя и в общих чертах, передают слова кю— Для многих людей христианская жизнь — синоним усилия, напряжения, тяжбы, спортивных достижений, рекордов (кюре, чтобы подчеркнуть и оттенить свою мысль, громоздил слова одно на другое). Между тем, это вовсе не так уж связано с напряжением, с чем-то зримым, внешним. Это — нечто в самой глубине души, нечто тонкое, нежное, неуловимое, легкое, некое движение души, некий ответ нашей внутренней свободы. Глубже, куда глубже наших религиозных жестов, нашего тяжеловесного великодушия, наших благих порывов, наших пылких желаний, наших затаенных воздыханий существует в нас область свежести, невинности, девственности. Суровость, скорби, зло и нечистота существования не могут ее достичь, осквернить, заразить. Здесь обитает наша детская душа, юная, свежая, чистая, неповрежденная, непорочная. Но почти у всех человеческих существ эта маленькая девочка находится в заточении. Быть христианином это прежде всего освободить пленного ребенка, вывести его на свет, снять с него оковы. И вот она дышит, она поет чистую серебристую песнь. О, так и хочется закричать всем благомыслящим: Нет, не с вашим важным видом, не с вашими солидными рассуждениями, не с вашими чопорными и благопристойными добродетелями, не с вашей духовной бухгалтерией и рентой войдете вы в рай! От всего этого вам нужно непременно избавиться. И только с вашей детской душой, да, ведомые этой маленькой девочкой, если вы согласитесь протянуть ей руку, войдете вы в Царство Небесное, предназначенное для младенцев и для тех, кто им уподобится. Вас всегда удивляло и, несомненно, втайне соблазняло то, как Христос обещал столь великую награду публичной женщине, супруге-прелюбодейке, разбойнику на кресте; но это было потому, что при встрече с Ним их детская душа, внезапно освободившись, шептала простое слово, слово любви: «да», и этим «да» определялась их судьба.

Действительно, ведь это так просто — быть спасенным, — но для этого как раз и нужно принять, что это очень просто. Наша вечная участь решается не на уровне назидательных поступков, благообразных добродетелей, великих свершений, но на самом острие души. Это кажется чем-то незначительным, но на деле ничего нет более могучего, более действенного; некая улыбка нашей души, детская, наивная, чистая, доверчивая, отважно доверчивая, вот что решает нашу вечность. Я думаю, улыбка именно такого свойства, именно она оторвала Сына Божия от жизни в лоне Пресвятой Троицы и непреодолимо привлекла Его в лоно юной Девы Марии. — Но как же, — спросил я его, — отыскать нашу детскую душу и возвратить ей вкус к жизни, к песне, к улыбке? — Я не знаю ничего лучшего для этого, чем молитва, — сказал он мне. — И при непременном условии, чтобы важная взрослая особа в нас умолкла и стала учиться у маленькой освобожденной девочки. Но если мы начнем искать гарантий… И он внезапно оборвал нашу беседу, хотя мне так хотелось, чтобы она продолжилась!

Не думайте, что ваш случай — единственный в своем роде. Многим другим приходится переживать подобное. Недавно один мой другмедик говорил мне: «Часто я испытываю влечение к молитве, мчась в автомобиле или между визитами больных; и тогда я откладываю это до того момента, когда смогу пойти в церковь. Но когда я наконец туда вхожу, я больше не нахожу в себе этой молитвы, которая перед тем, казалось, готова была забить ключом». И как часто матери семей мне жаловались, что их молитва остается удручающе сухой, но во время домашних дел, готовя обед, они молятся без затруднений. Этому явлению может быть предложено множество объяснений. Прежде, чем изложить вам одно из них, я приглашаю вас разбежаться для высокого прыжка.

Пресвятая Троица живет в нас, согласно обетованию Христову, данному апостолам: «Кто любит Меня, того возлюбит Отец Мой, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин 14,23). Она не заключена в нас так, как содержимое в сосуде, например, как облатка в дарохранительнице, но скорее, как огонь в полене, которое он пожирает, как свет в куске кристалла, как душа в теле. С помощью подобных сравнений я хочу вам дать понять, что Пресвятая Троица приобщает нас к Своей собственной жизни. Самая глубина нашего существа приобщена к ней таким образом, самая внутренняя и вместе самая неведомая область нас самих. При этом, как мы ни поверхностны обычно, но порой из этого центра нашей души до нас как бы доходит некая весть, таинственное предупреждение, призыв к сосредоточению. Сосредоточиться значит собрать наше внимание, столь рассеянное и обращенное на существа, нас окружающие, столь захваченное нашими внешними впечатлениями, чтобы сделать его восприимчивым ко внутренним реальностям. Если, откликаясь на этот призыв, мы оставляем все и обращаемся в слух, то часто наша внутренняя жизнь всплывает на поверхность нашего сознания или, точнее, мы проникаем сами в этот внутренний мир, который мы, всегда рассеянные, забываем посещать.