Чтение онлайн

Семь человкъ сидятъ вокругъ костра. Зрлище великолпное. Они сварили конину и поглощаютъ ее, руки ихъ и лица лоснятся отъ жира, вс жуютъ и причмокиваютъ. Когда я подхожу ближе, то и мн тоже предлагаютъ попробовать, кто-то изъ нихъ протягиваетъ мн кусокъ мяса къ самому носу, говоритъ что-то и смется, другіе смются также и одобрительно киваютъ мн. Я беру мясо, но покачиваю головою и говорю: у меня лихорадка. Это выраженіе нашелъ я въ своемъ русскомъ «Переводчик». Но они плохо понимаютъ по-русски и совщаются между собою, что такое я могъ сказать, а когда, наконецъ, догадываются, то принимаются оживленно болтать, перебивая другъ друга. Насколько я могу понять, они объясняютъ, что конина есть лучшее въ мір средство противъ лихорадки, и многіе протягиваютъ мн куски мяса. Тогда я принимаюсь сть, и оно оказывается очень вкусно. Соль! спрашиваю я. Одинъ изъ нихъ понимаетъ меня и подаетъ мн соль въ тряпочк; она очень грязна, и я закрываю глаза, когда беру изъ нея соль. Сами они дятъ безъ соли, поспшно невоздержанно глотая, глаза у нихъ при этомъ, словно безумные. Я думаю: люди эти похожи на пьяныхъ, невозможно, чтобы конина такъ ихъ отуманила. Я подсаживаюсь, чтобы наблюдать за ними.

Они пьютъ кипящее варево, употребляя для этого большую черпальную ложку, которая передается изъ рукъ въ руки; съ ложки каплетъ жиръ по всей ручк. Посл конскаго бульону, они снова принимаются за мясо, и такъ дале. Мой ужинъ, который, кстати сказать, не повредилъ мн и смягчилъ мою лихорадку, поконченъ; я благодарю и отказываюсь на ихъ неоднократныя приглашенія пость еще.

Они ведутъ себя боле странно и съ необычайными гримасами обходятся съ мясомъ. Они прикладываютъ куски мяса къ щекамъ и тащатъ ихъ оттуда въ ротъ, словно бы хотли горячо приласкать его, раньше чмъ състь, при этомъ зажмуриваютъ глаза и смются. Другіе подносятъ мясо къ носу, держатъ его у самыхъ ноздрей, чтобы упиться его крпкимъ запахомъ. Вс они до самыхъ глазъ лоснятся отъ жира, чувствуютъ себя въ высшей степени прекрасно и лакомятся отъ души, не обращая вниманія на чужого, наблюдающаго за ними человка. Навшись до отвалу, они катаются по земл, испускаютъ крики и ни о комъ не заботятся, кром себя…

Тутъ я замчаю подходящаго Карня, встаю, желаю имъ доброй ночи и ухожу. Добрйшій Карнй начинаетъ меня сильно тяготить.

Я снова иду внизъ по дорог, но когда прихожу на станцію, то мн все еще не хочется спать, я себя чувствую здоровымъ и свободнымъ отъ лихорадки. Я прогуливаюсь мимо домовъ и сворачиваю въ горы. У подножія горъ стоитъ пара телгъ, запряженныхъ лошадьми. Ветъ слабый втерокъ, звзды сіяютъ на неб, до меня доносится тихое журчаніе Терека, а кругомъ высятся мрачныя и молчаливыя горы. Ихъ могучее величіе производитъ на меня впечатлніе, я закидываю голову и смотрю на ихъ вершины, достигающія чуть не до неба. Смотрю я и на звзды, нкоторыя узнаю, но он словно соскользнули со своихъ обычныхъ мстъ, Большая Медвдица стоитъ какъ разъ надъ головой.

Теперь у насъ, въ Норвегіи, конечно, вечеръ, думаю я, и солнце погружается въ морскую глубь. Тамъ солнце багрово при закат; да, тамъ, на свер, оно иной разъ красне, чмъ гд-либо въ другомъ мст. Но, полно объ этомъ… Нигд я не видлъ, чтобы звзды такъ ярко свтили, какъ здсь на Кавказ, а серпъ луны, хотя едва только вышелъ за предлы первой четверти, сіялъ, словно въ полнолуніе. Это совершенно ново для меня, такой сильный свтъ на полуночномъ неб интересуетъ меня и не допускаетъ предаваться тоск по родин. Я сажусь на землю и смотрю вверхъ на небо, а такъ какъ я принадлежу къ тмъ изъ людей, которые, въ отличіе отъ многихъ другихъ, еще не привели всхъ вопросовъ о Бог въ должный порядокъ, то сижу нкоторое время, погрузившись въ мысли о Бог и Его твореніи. Я попалъ въ новый непостижимый, заколдованный міръ; это древнее мсто ссылки чудеснйшая изо всхъ странъ, когда-либо мною виднныхъ. Я все боле и боле предаюсь своимъ мечтаніямъ и уже не думаю о сн. Горы представляются мн чмъ-то невроятнымъ; точно он пришли откуда-то издалека и остановились какъ разъ подл меня.

Какъ и вс люди, привыкшіе къ одиночеству, я имю обыкновеніе часто бесдовать самъ съ собою; я ухожу въ самого себя, содрогаюсь отъ блаженства и говорю громко. Здсь хотлъ бы я уснуть: я укладываюсь, топочу ногами и ощущаю наслажденіе во всхъ членахъ своего тла, потому что все такъ прекрасно кругомъ. Но холодъ даетъ себя знать, скоро начинаетъ у меня зябнуть бокъ, я встаю и иду назадъ къ лошадямъ. Об лошади стоятъ разсдланныя и распряженныя; каждая крпко привязана къ своей телг. У обихъ пустые мшки изъ-подъ маиса привязаны къ морд. Я развязываю мшки, ослабляю также повода, чтобы он могли пощипать немножко зеленой травки. Потомъ я ласкаю ихъ, глажу и удаляюсь.

Лошади перестаютъ щипать траву, поднимаютъ головы и смотрятъ мн вслдъ. Когда я собираюсь уйти, приласкавъ ихъ напослдокъ, то он хотятъ итти за мной. Я замчаю, что он чувствуютъ свое одиночество и охотно бы остались въ обществ человка.

Разумется, я не обращаю на это вниманія, но, когда я иду вдоль луга, у меня вдругъ является соблазнительная мысль прохаться верхомъ, и я снова возвращаюсь назадъ. Я выбираю лошадь, которая выглядитъ получше, хотя она тоже тоща и вовсе не элегантна, отвязываю ее и сажусь верхомъ. Затмъ я ду вверхъ по дорог, наискось въ горы.

Все тихо вокругъ, слышенъ только стукъ копытъ. Станція давно исчезла у меня изъ глазъ, горы и долины заволакиваются дымкой, но я знаю дорогу назадъ.

Дороги, собственно говоря, нтъ, однако я быстро подвигаюсь впередъ; когда лошадь бжитъ рысью, то ея острая спина безъ сдла очень даетъ себя знать; но она охотно переходить въ галопъ, и тогда дло идетъ превосходно на ладъ.

Горы здсь не такія обнаженныя, а кругомъ поросли лиственнымъ кустарникомъ и кустиками папоротниковъ. Прохавъ немного въ горы, я наталкиваюсь на дорогу, перерзающую мой путь. Я останавливаюсь, гляжу впередъ и назадъ, и не ршаюсь, по какой мн дорог похать. Когда я такъ стою и раздумываю, то вижу, что съ высоты спускается на дорогу человкъ. Лошадь также настораживаетъ уши. Я схожу съ лошади и начинаю побаиваться, поглядывая то на человка, то на лошадь; слышу, какъ тикаютъ часы у меня въ карман.

Когда человкъ подходить поближе, я киваю ему въ знакъ привтствія, что равносильно словамъ: я твой другъ. Онъ ничего не отвчаетъ, но подходитъ еще ближе. На немъ срый плащъ и неслыханныхъ размровъ мховая шапка, какія я раньше видалъ на пастухахъ. Это, вроятно, и есть пастухъ, что можетъ подтвердить его потертый плащъ; но вокругъ таліи у него зеленый поясъ, а за нимъ сбоку кинжалъ и пистолетъ. Онъ равнодушно проходитъ мимо меня. Я смотрю ему вслдъ и, когда онъ отошелъ шага на два, зову его, предлагая ему папироску. Онъ оборачивается и, изумленный, беретъ папироску; когда онъ зажегъ ее, то произнесъ быстро нсколько словъ. Покачиваніемъ головы я указываю ему, что не могу понять. Онъ опять что-то говоритъ; но такъ какъ я не могу съ нимъ объясняться, то онъ и отправляется вскор своей дорогой.

Я чувствую величайшую радость, что встрча эта такъ благополучно обошлась, и снова успокаиваюсь. Я глажу лошадь, привязываю ее къ кусту папоротника невдалек отъ дороги и пускаю ее на траву, самъ же сажусь подл. Пастухъ, вроятно, и въ мысляхъ не имлъ ничего худого, скоре наоборотъ! Онъ, пожалуй, и самъ испугался меня. За папироску онъ такъ сердечно поблагодарилъ. Но предположимъ, что этотъ человкъ захотлъ бы убить меня, одинокаго и беззащитнаго. Да, что же было бы тогда? Я бы бросился на него и руками ухватилъ за горло. А задушивъ его чуть не на смерть, я бы передохнулъ на минутку и далъ бы ему возможность покаяться въ грхахъ; затмъ бы я уже прикончилъ его.

Я не имлъ бы ничего противъ, чтобы кто-нибудь съ родины увидалъ меня въ минуту этой страшной борьбы съ дикаремъ…

Мн чуточку холодно, но это не мшаетъ мн чувствовать себя превосходно. Вс люди, спящіе въ своихъ постеляхъ и употребляющіе часы ночи лишь для того, чтобы лелять свои слабости, разв неневыносимы? И самъ я всю жизнь лежалъ на европейскихъ постеляхъ съ подушками; счастье только, что я вынесъ это. Положимъ, у меня всегда была богатырская натура.

Мсто, на которомъ я лежу, словно островокъ между горами; здсь хотлъ бы я поселиться между мсяцемъ и звздами и, быть можетъ, среди невидимыхъ существъ, порожденій эира, которыя стали бы навщать меня. Я не знаю, гд бы я здсь нашелъ воду, но я назвалъ бы это мсто источникомъ, потому что оно лежитъ такъ высоко.

Я снова сажусь на лошадь и ршаюсь отправиться по дорог внизъ. Лошадь отдохнула и охотно пускается рысью, но, такъ какъ я едва не перескакиваю ей черезъ голову, то и стараюсь сдержать ее. Вдругъ, на поворот дороги глазамъ моимъ открывается воздланная долина. Я слзаю съ лошади и размышляю. Передо мною лежитъ грузинская деревушка, нсколько маленькихъ хижинъ, пріютившихся на выступахъ отвсной горы. Я не знаю, что мн предпринять, я боюсь похать туда. У меня, пожалуй, отнимутъ тамъ мою лошадь.