Чтение онлайн

Мн невольно подумалось, что кто очень жесткое ложе для человка его лтъ; но онъ довольствовался имъ. Онъ не звалъ такъ же свдущаго человка, чтобы спросить его мннія относительно сквозного втра въ домик. Онъ даже не вскрикнулъ, увидвъ меня, но лицо его приняло тупое выраженіе. Замтивъ, что докучаю ему, я скрестилъ руки на груди и поклонился, это должно было обозначать нчто въ род привтствія, прежде чмъ уйти. Такъ-то лежатъ и вс они, эти старые великолпные люди, которыхъ мы, время отъ времени, встрчаемъ на улиц, подумалъ я. Повидимому, живется имъ не особенно приглядно, но они свыкаются съ такою жизнью, старятся и умираютъ, не зная иной. Если же они прожили жизнь такъ, что могутъ начертать на своемъ могильномъ памятник зеленую чалму, тогда ихъ жизнь полна, Аллахъ былъ милостивъ къ нимъ. А между тмъ, нтъ у нихъ ни человческихъ правъ, ни права голоса, ни сословныхъ собраній. Они не носятъ въ карман газеты «Впередъ». Ахъ, бдный, убогій Востокъ, — мы, пруссаки и американцы, должны жалть тебя, да, поистин такъ!..

Въ Батум есть также любимое мсто для гулянья. Во время солнечнаго заката набережная полна катающимися и гуляющими. Горячія лошади и шелестъ шелковыхъ платьевъ, зонтики, поклоны и женскія улыбки, совсмъ какъ въ южно-американскомъ город. Есть здсь и пшюты, уличные франты, въ высочайшихъ воротничкахъ и вышитыхъ шелковыхъ рубашкахъ, со шляпами набекрень и толстйшими палками. Пшютъ здсь, какъ и везд, добродушная тварь. Если познакомишься съ нимъ поближе, то будешь пріятно пораженъ его добродушіемъ и любезностью. Онъ наряжается такъ не изъ высокомрія, нтъ, ему просто хочется въ свою очередь сдлаться «изящнымъ малымъ», и онъ выбираетъ поэтому такой, нсколько вншній способъ, быстро приводящій его къ цли и стоющій мало труда. Шляпой человкъ можетъ прославиться скоре, чмъ книгой, или произведеніемъ искусства. Этимъ и пользуется пшютъ; почему бы и нтъ? Быть можетъ, онъ внутренно радуется тому, что такъ прогремлъ, въ такихъ случаяхъ онъ уже является пшютомъ по убжденію. Богъ всть, насколько его жизненная миссія велика и иметъ право на существованіе. Онъ пробный камень моды, онъ знакомитъ съ нею, вводитъ ее. И ни въ какомъ случа нельзя быть настолько слпымъ, чтобы отказать ему въ мужеств, которое не разъ доказываетъ онъ намъ, надвая на шею рукавную манжету вмсто воротника.

Именно здсь въ Батум, видлъ я пшюта, имвшаго длиннйшіе и самые востроносые лаковые сапоги въ мір. Люди поглядывали на сапоги, на ихъ обладателя и посмивались надъ нимъ. Но онъ не сворачивалъ въ боковую улицу, не исчезалъ изъ виду, нтъ, онъ шелъ дале и снисходительно относился къ насмшникамъ. Тутъ появился какой-то субъектъ, желавшій плюнуть ему на лаковый сапогъ, но пшюту стоило только показать свою чудовищную палку, и онъ могъ вновь мирно прогуливаться. Когда я снялъ шляпу и попросилъ у него спичку, то онъ снялъ шляпу въ свою очередь и съ искренней готовностью исполнилъ мое желаніе. Затмъ онъ пошелъ дальше со своимъ курьезнымъ англійскимъ проборомъ на затылк…

У двери гостиницы появлялся время отъ времени персидскій дервишъ, нчто въ род монаха, студентъ богословія. Онъ обвернулся въ пестрый, вытертый коверъ и ходилъ босой, съ обнаженной головой, съ длинными волосами и бородой. Время отъ времени онъ слдилъ пристальнымъ взоромъ за проходившими мимо чужеземцами и начиналъ говорить. Мн разсказали въ гостиниц, что онъ безумный. Аллахъ коснулся его, а потому онъ трижды священъ! Если бы только его безуміе не было притворствомъ. Ему, кажется, доставляло удовольствіе показываться людямъ, выступать въ роли удивительнаго святого человка, возбуждать вниманіе и получать милостыню. У фотографа можно было даже достать его портретъ, настолько онъ былъ замчательный человкъ. Онъ, казалось, привыкъ къ почтенію, которое ему оказывали со всхъ сторонъ, и чувствовалъ себя при этомъ отлично. То былъ весьма красивый мужчина, съ необыкновенно свтлой кожей, пепельно-блокурыми волосами и горящими глазами. Даже прислуга въ гостиниц, состоящая изъ татаръ, бросала всякое дло, когда онъ приходилъ, чтобы только взглянуть на него и выказать передъ нимъ свое благоговніе.

Что бы такое могъ онъ говорить?

Заставь же его какъ-нибудь заговорить, сказалъ я, и передай мн потомъ его слова.

Швейцаръ спросилъ, не можетъ ли онъ чмъ нибудь служить ему?

Дервишъ отвчалъ:

Вс вы ходите съ поникшей головой, я хожу съ головой, поднятой кверху. Я вижу все, все сокровенное.

Какъ же давно началъ ты видть то, что сокрыто ото всхъ?

Давно уже.

Какъ же это случилось?

Я увидлъ иной міръ, вотъ какъ это случилось. Я вижу Единственнаго.

Кто же этотъ Единственный?

Этого я не знаю. Онъ изощряетъ мои силы. Я часто бываю на гор.

На какой гор?

Птицы летятъ мн навстрчу.

На гор?

Нтъ, здсь на земл…

Мн хотлось перехитрить и разгадать его, а такъ какъ онъ показался мн подозрительнымъ, то я нсколько презрительно отнесся къ его притворному сумасшествію и пошелъ прочь, ничего не давъ ему. Но, когда я увидлъ, что онъ и не думаетъ провожать меня неодобрительнымъ взглядомъ, то поколебался въ своей увренности и далъ ему какую-то мелочь. Если человкъ этотъ дйствительно разыгрывалъ комедію, то продлывалъ это блистательно. Но какъ же объяснить его фотографическій портретъ, на которомъ онъ словно принялъ извстную позу?

Какъ объяснить то, что онъ, какъ будто, кокетничалъ своими большими глазами, обладавшими силой гипнотизма? И то вниманіе, которое возбуждалъ онъ, благодаря своему сумасшествію? Очень бы хотлось мн поглядть на этого человка, когда онъ взбирается вверхъ по лсенк въ свою хижину и ложится на полъ въ своей безмолвной каморк…

Лихорадка истощаетъ мои силы. Лекарство часовщика, которое я вновь принималъ, не дйствуетъ боле. Мн придется покинуть эти мста, не видавъ многаго, не побывавъ въ лсахъ, не осмотрвъ жилища курда. Сегодня ночью, когда лихорадка особенно жестоко мучила меня, и мн никого не хотлось будить въ гостиниц, я перешелъ черезъ улицу въ лавку, гд на окн стояли бутылки. За маленькимъ прилавкомъ стоялъ человкъ, а двое смуглыхъ субъектовъ сидли на земл и пили изъ оловянныхъ стакановъ.

Я спрашиваю у человка за прилавкомъ коньяку. Человкъ за прилавкомъ понимаетъ меня и снимаетъ съ полки бутылку. Это вино неизвстной мн марки, — на ярлык надпись: Одесса. Фуй, говорю я, разв нтъ у тебя другого? Онъ не понимаетъ. Я смотрю, снимаю съ полки другую. На ней та же марка, — Одесса, но съ пятью звздочками. Я смотрю на нее и нахожу посредственной. Нтъ ли у него сорта получше? Этого онъ не понимаетъ. Я пересчитываю ему звздочки и самъ добавляю карандашемъ еще пару. Это ему понятно, и онъ появляется дйствительно съ Одесской бутылкой, украшенной шестью звздочками.

Что же она стоитъ? Четыре съ полтиной. А другая? Три съ полтиной. Значитъ, по рублю за звздочку. Я взялъ бутылку съ пятью звздочками, и въ ней оказался очень крпкій коньякъ, посл котораго я могъ, наконецъ, уснуть.

Сегодня же чувствую я себя на зло всмъ лекаркамъ и всяческой мудрости гораздо лучше, а между тмъ я пилъ коньякъ.

Полдень давно уже миновалъ. Я сижу у открытаго окна и смотрю, какъ голые люди дутъ верхомъ купать своихъ лошадей и спускаются на берегъ Чернаго моря. Ихъ фигуры темными силуэтами вырзываются на синемъ фон моря. А солнце все освщаетъ развалины крпости Тамары, которая возвышается среди густого лса.

Завтра мы снова узжаемъ въ Баку, а потомъ и дальше на Востокъ. Скоро мы покинемъ эту страну, но я вчно буду тосковать по ней. Не даромъ я пилъ воды Куры.

1903