Чтение онлайн

Я отвожу лошадь назадъ, чтобы спрятать ее, и привязываю накрпко въ сторон отъ дороги. Потомъ я спускаюсь немного внизъ, чтобы убдиться въ безопасности; я — руководитель лошади, и долженъ изслдовать, все ли благополучно. Сначала я предполагалъ одному спуститься въ долину, потомъ подумалъ: если что произойдетъ, то всегда лучше имть возможность вспрыгнуть на лошадь. Я услся поэтому и верхомъ похалъ внизъ.

Подъзжая къ хижинамъ, я остановился и взвсилъ все еще разъ. Быть можетъ, не слдовало мн итти поздно. Собаки увидли меня и подняли отчаянный лай, вскор я замтилъ человка, стоящаго на крыш и глядящаго на меня. Мн не оставалось, такимъ образомъ, ничего больше, какъ спуститься къ нему. Но я предпочелъ бы очутиться теперь на станціи.

Собаки глядли злобно, он были велики, желты и похожи на медвдей; лая, он закидывали головы назадъ, при чемъ шерсть у нихъ на спин поднималась дыбомъ. Я питаю слабую надежду, что человкъ на крыш и есть тотъ самый пастухъ, которому я передъ тмъ далъ папироску и съ которымъ такъ подружился, но, когда онъ спускается съ крыши, то я вижу тотчасъ же, что ошибся. Ноги его обернуты вмсто чулокъ и башмаковъ жалкими тряпками; и на немъ также громадная барашковая шапка, но одтъ онъ весьма легко.

Добрый вечеръ! кланяюсь я издалека. Онъ не понимаетъ моего русскаго языка и молчитъ, молчитъ съ злымъ вроломнымъ видомъ. Тогда я припоминаю магометанское привтствіе, которое, какъ мн случалось читать, употребляется кавказскими народами, и я произношу по-арабски: саламъ алейкюмъ! Это онъ мгновенно понимаетъ, потому ли, что я случайно напалъ на человка, одареннаго геніальной способностью къ языкамъ, или потому, что арабскій его родной языкъ. Онъ отвчаетъ: «на алейкюмъ сала-амъ» и кланяется. Тогда ему приходитъ въ голову продолжать и дальше все въ томъ же дух, но я, разумется, не понимаю ни слова и даже не могу отличить, на которомъ изъ полусотни кавказскихъ нарчій онъ говоритъ. Чтобы не оставаться совершенно безмолвнымъ, я пускаю въ ходъ съ полдюжины знакомыхъ мн русскихъ словъ, но они не производятъ на него никакого впечатлнія. Пара полуголыхъ ребятишекъ слзаютъ также съ крыши и глазютъ на меня съ такимъ видомъ, словно я съ неба свалился. Эти крохотныя существа живутъ такъ далеко отъ прочихъ людей, они не познали еще искусства просить милостыню, а потому перепуганы и тихи. У нихъ темный цвтъ кожи, они некрасивы, глаза темные и круглые, а рты очень велики.

Я подаю человку папироску, чтобы задобрить его, и такъ какъ онъ беретъ ее, а вмст съ нею и огня, то я набираюсь храбрости и мужества. Мн приходитъ на мысль, что я все-таки, быть можетъ, что-либо да сдлаю для науки во время своего путешествія, напримръ, я могъ бы изучить жилище этого татарскаго пастуха. Я начинаю снаружи разсматривать строеніе и, такъ какъ русскій языкъ мн не помогаетъ, то я съ тмъ же успхомъ перехожу на норвежскій, что мн, во всякомъ случа, удается лучше, и прошу у человка позволенія осмотрть его домъ. Онъ, кажется, не противится этому, отходить только немного къ сторонк и берется за какую-то работу. Чтобы не сбиться съ тона въ нашемъ разговор, я кланяюсь всякій разъ тамъ, гд полагается кланяться, и все время веду учтивую бесду совершенно такъ же, какъ если бы онъ меня понималъ; время отъ времени я улыбаюсь даже, когда онъ говоритъ что-либо, кажущееся мн шуточкой. Я оставляю лошадь на попеченіе ребятишекъ и даю имъ за то пару мдныхъ монетъ.

Домъ вырытъ въ гор, но спереди, по об стороны отверстія, онъ возведенъ изъ камня и скрпленъ известкой. Крыша далеко выдается впередъ и покоится на каменныхъ столбахъ; столбы эти даже немного обтесаны. Въ отверстіи для входа нтъ двери.

Вотъ и все.

Когда я поднимаю глаза вверхъ, чтобы разглядть крышу, то замчаю, что тамъ наверху лежатъ еще дв человческія фигуры, смотрятъ на меня, потомъ боязливо отодвигаются назадъ и закутываютъ платками свои лица. Гаремъ, думаю я, гаремъ овечьяго пастуха! Что за безуміе у этихъ восточныхъ народовъ: до сихъ поръ не могутъ они отршиться отъ этого! Я охотно изслдовалъ бы крышу и ея обитателей, но хозяинъ, повидимому, не намренъ пригласить меня туда, — наоборотъ, онъ длаетъ видъ, что посщеніе мое покончено. Я вынимаю изъ кармана свою записную книгу и заношу въ нее все, что видлъ; мн хочется показать имъ, что я это длаю лишь съ научной цлью, и такъ какъ мн необходимо осмотрть его жилище также и внутри, то я останавливаюсь передъ отверстіемъ и новой папироской соблазняю хозяина слдовать за мною. Онъ беретъ папироску и позволяетъ мн войти.

Внутри темно, но хозяинъ зажигаетъ лампу. Эта глупая европейская керосиновая лампа оскорбляетъ меня; но вдругъ мн приходитъ въ голову, что «вчный огонь» древнихъ и былъ какъ разъ керосинъ и, если ужъ гд-нибудь на свт долженъ онъ горть, то, разумется, на Кавказ. Очагъ находится не посреди комнаты, а довольно далеко въ сторон; онъ сложенъ изъ большихъ камней. Здсь и тамъ разбросаны на земл чашки и горшки изъ дерева, глины и желза; насколько я замчаю, мн здсь не прійдется имть дла ни со стилемъ рококо, ни со стилемъ Людовика XVI, я совсмъ не нахожу точно подходящаго стиля, и вдругъ встаетъ у меня передъ глазами залъ пожарной команды тамъ, дома, въ Христіаніи, во всемъ своемъ много разъ оспариваемомъ великолпіи. По стнамъ висятъ ковры. Ага, вліяніе гарема, думаю я, присутствіе нжной женской руки. Я беру лампу и освщаю ковры; это великолпные кавказскіе ковры, старые и новые изъ туго спряденной шерсти, украшенные разноцвтными фигурами. Узоръ персидскій.

Осмотрно и это.

Мн очень бы хотлось немножко приссть, но нтъ ни одного стула; дв кучки сухихъ стеблей папоротника лежать на земл, и я такъ усаживаюсь на одну изъ нихъ, что она трещитъ. Вдругъ я вижу, что въ одномъ углу что-то шевелится и слышу человческій голосъ. Я снова беру лампу и свчу въ уголъ: тамъ лежитъ старая, сморщенная женщина, она щупаетъ передъ собою воздухъ руками, она слпа. Пастухъ, до сихъ поръ не выказывавшій ни малйшихъ слдовъ сентиментальности, длается вдругъ нжнымъ и готовымъ на вс жертвы, онъ торопится успокоить старуху и заботливо укутываетъ ее вновь. Это его мать, думаю я. Мн припоминается, что я читалъ, будто кавказцы ни мало не заботятся о желаніяхъ своихъ женъ, но всегда послушно сообразуются съ приказаніями своихъ матерей. Таковъ обычай. Старуху трудно успокоить, она желаетъ знать, что вокругъ нея происходитъ, и сынъ терпливо растолковываетъ ей это.

Она стара, востроноса, съ провалившимся ртомъ, ея глаза словно затянуты блой, какъ пна, пленкой и никого не узнаютъ. Когда лошадей и коровъ привязываютъ слишкомъ близко къ стн, то он становятся близорукими, — мн приходитъ въ голову, что жребій кавказской женщины подобенъ этому, ее тоже держатъ слишкомъ близко привязанной къ стн. Потому-то она и слпнетъ.

Старуха отдаетъ, повидимому, приказаніе. которому сынъ повинуется, раскладывая на очаг огонь изъ стволовъ папоротника. Потомъ онъ принимается поджаривать на желзной сковород ломтики баранины, бросая по старому языческому обычаю также въ пламя кусочекъ мяса, чтобы умилостивить огонь. Мясо хорошее и жирное и жарится въ собственномъ сал, - правда, при этомъ распространяется нсколько прогорклый запахъ, но когда хозяинъ предлагаетъ и мн кусочекъ мяса, то я беру и мъ. На вкусъ оно странно, но когда мн подкладываютъ еще, то я съдаю и вторую порцію. Этимъ гостепріимствомъ обязанъ я, наврно, старух въ углу и, благодаря моимъ выразительнымъ гримасамъ и знакамъ, ей также даютъ попробовать кусочекъ мяса.

Посл закуски я вновь начинаю помышлять о моихъ изысканіяхъ и стремлюсь начать ихъ съ крыши дома. Тамъ наверху лежали, наврно, трясясь отъ холода, об жены, пока мы здсь угощались; меня положительно оскорбляло, что хозяинъ такъ сердечно относился съ своей матери и въ то же время совершенно забывалъ о женахъ. Я хотлъ вознаградить ихъ за это и дать имъ мдныхъ денегъ, сколько имъ будетъ угодно, если только мн удастся до нихъ добраться. Я вообразилъ себ, что одна изъ нихъ любимая жена пастуха и, дйствительно, очаровательное существо. Человкъ, подобный пастуху, не стоилъ ея, и я хотлъ дать ей это понять. При извстномъ стараніи, мн, можетъ быть, и удалось бы взять надъ нимъ верхъ. Рядомъ съ чисто личнымъ удовлетвореніемъ, которое я могъ бы получить, нисколько не мшало занести маленькое галантное приключеніе на страницы моего дневника.

Кром того, и для любимой жены это будетъ имть значеніе на всю жизнь. Это пробудить ее и, быть можетъ, дастъ на Кавказ толчокъ формальному женскому движенію въ миніатур. Я не хотлъ быть черезчуръ рзкимъ, чтобы не напугать ея, потому что женщина всегда женщина; я подумалъ, что для начала всего лучше написать ей. Человкъ, умющій выводитъ на бумаг такіе смшные зубчики, несомннно, заслужилъ бы ея уваженіе. Сверхъ того и содержаніе моего письма, — и именно оно-то и выразило бы особенно ярко мое превосходство. Если бъ у меня была книга автографовъ, то я написалъ бы въ ней, и она могла бы тогда при желаніи читать ее всякій разъ. Я сдлалъ бы намекъ на ея печальную жизнь, и въ то же время постарался бы ее утшить — мыслью о ея дтяхъ. Въ этомъ и сказалось бы особенно ярко мое превосходство. Я написалъ бы ей слдующее:

Что-нибудь въ этомъ род я и написалъ бы. Съ первыми двумя строчками она, вроятно, была бы вполн согласна, но третью не смогла бы понять. Дти благословеніе? Для молодой женщины? И при этомъ она стала бы вздыхать, словно сердце у ней разрывается, и жаловаться на плохое утшеніе, которое я ей общаю. Но это утшеніе привелъ я сюда только изъ хитрости. Она должна постичь безутшность своего существованія рядомъ съ этимъ овечьимъ пастухомъ. И, дйствительно, ее осняетъ лучъ сознанія. Это сегодня вечеромъ.

Завтра вечеромъ мы встртимся по уговору по ту сторону, на берегу Терека, гд, наврно, есть прехорошенькія мстечки. Луна и звзды нжно сіяютъ, и это особенно настраиваетъ насъ.

Двумъ первымъ строкамъ научилъ тебя самъ Аллахъ, говоритъ она, такъ он справедливы. А третья? спрашиваю я, чтобы испытать ее. Третья — ничто для молодой женщины, отвчаетъ она.

И я заране зналъ, что все такъ случится. Все совершается, согласно съ программой.

Итакъ, я превзошелъ твоего мужа? Не правда ли? говорю я и хочу этимъ воспользоваться.