Чтение онлайн

Катастрофа, уничтожившая режим Северной Сун, на самом деле произошла из-за того, что Хуэй-цзун в 1121–1125 годах не прислушался к более осторожному старшему поколению советников и поддержал молодую “партию войны”, которая призывала к заключению союза с чжурчжэнями для уничтожения империи Ляо и исполнения китайской мечты о возвращении 16 потерянных префектур. Почти в любой империи такие фундаментальные военные и внешнеполитические решения принимались монархом. Некоторым министрам, служившим династии Сун, появление в лице чжурчжэней мощного потенциального союзника в тылу враждебных киданей показалось ниспосланным судьбой. Политика Хуэй-цзуна была основана на старом принципе “враг моего врага – мой друг”, но сыграла с ним злую шутку. Армия династии Сун оказалась неэффективной, и чжурчжэни увидели ее слабость, а потому, разгромив киданей, вторглись в Китай и захватили все сунские территории к северу от Янцзы. Хуэй-цзун усугубил свою изначальную ошибку, состоявшую в безрассудной военной политике: он доверился некомпетентным полководцам и упустил момент для решительных действий, когда поражение и кризис требовали сделать принципиальный выбор между организацией запоздалой обороны и заключением мира любой ценой. Император не разбирался в вопросах войны; ни характер, ни подготовка, ни опыт не дали ему инструментов для разрешения этого кризиса. Раздосадованный и измотанный неудачами и катастрофой, к которой они привели, в разгар кризиса Хуэй-цзун легко согласился отречься от престола, на чем настояли его советники, которым нужен был козел отпущения22.

Одним из очевидных уроков, извлеченных из этой истории, стало понимание, что императоры Сун получали скверную отдачу от денег, которые в огромных количествах расходовались на оборону: в начале XII века они пустили на содержание армии около четырех пятых бюджета, который, несомненно, был самым большим для государств той эпохи. В некотором смысле возникшая у династии Сун проблема с армией была зеркальным отражением проблемы, с которой столкнулась династия Тан. Воспоминания о восстании Ань Лушаня глубоко проникли в сознание китайцев. Династия Сун и сама пришла к власти в результате военного переворота, и ее правители были одержимы необходимостью установить над армией гражданский контроль. Они добились этого ценой значительного снижения военной эффективности. Назначение гражданских инспекторов на ключевые позиции в военной иерархии, частая ротация генералов и запрет на формирование постоянных воинских соединений численностью более полка не могли подготовить армию к войне. Правящие режимы с незапамятных времен сталкивались с дилеммой, которая заключалась в том, что государства нуждались в армиях для защиты от внешних врагов, но сомневались в верности этих армий и командующих ими. В империях эта проблема стояла особенно остро, поскольку они по определению размещали большие регулярные армии на далеких границах, где центральному правительству было очень сложно осуществлять надзор за ними. Из императорских монархий, которые рассматриваются в этой книге, хуже всего с этой проблемой справлялся Древний Рим, а лучше всего – Европа в раннее Новое время. Китай занимал промежуточное положение, колеблясь между моделями военного управления, предлагаемыми династиями Тан и Сун.

Стоит признать, что неудачи армии во многом были связаны с исключительной сложностью стратегической дилеммы, стоявшей перед монархами из династии Сун. Как всегда, оборона северных приграничных земель, отделяющих Китай от степи, считалась первостепенной стратегической задачей. Великая Китайская стена – единственное созданное человеком сооружение, видимое из космоса, – стала памятником зацикленности всех китайских правителей на сдерживании кочевников. Оборонные стратегии имели неустранимые трудности, связанные с мобильностью кочевников и их способностью наносить удар в любой произвольной точке. Но монархи династии Сун столкнулись с более серьезной проблемой, чем правители из большинства других династий. Лишенное северных приграничных земель, государство Сун не имело резервов всадников, критически важных для войны с кочевниками. Поскольку граница теперь проходила гораздо южнее степной зоны, дипломаты и разведчики Сун в конце концов растеряли имевшиеся у режима Тан знания о степной политике и разучились сталкивать врагов друг с другом. Все ключевые перевалы и коридоры, ведущие из степи на Великую Китайскую равнину, оказались под контролем противника. В стратегическом отношении вынужденное отступление к реке Янцзы после сокрушительного поражения от чжурчжэней в 1125 году сделало оборону гораздо проще. Обосновавшись к югу от Янцзы, режим Сун продержался еще почти 150 лет. В конце концов Южная Сун пала под натиском монголов, но такая участь постигла все государства, стоявшие на пути у Чингисхана и его преемников.

По иронии судьбы монгольское завоевание, стоившее Китаю колоссального числа человеческих жизней, помогло исполнить давнюю мечту об имперском единстве. За тысячелетие, прошедшее с падения династии Хань до монгольского завоевания, Китай, по самым смелым оценкам, был един лишь 460 лет. После монгольского завоевания империя оставалась единой до конца имперской эпохи в 1911 году, хотя периодически ею и правили чужаки, например из монгольской и маньчжурской (Цин) династий. Как и многих людей, Хуэй-цзуна погубили долгосрочные геополитические тенденции, которые он был не в силах ни спрогнозировать, ни понять. Когда чжурчжэни захватили его столицу, император провел последние восемь лет своей жизни в тоскливом и унизительном плену далеко на севере, в чжурчжэньских землях23.

Ни одна империя в более ранней истории не занимала такую большую территорию и не разрасталась так стремительно, как Арабский халифат. За три поколения после смерти Мухаммеда его наследники распространили свою власть от Испании и Северной Африки на Западе до границ Индии и Китая в Восточной и Южной Азии. На протяжении двухсот лет всей бывшей территорией державы Ахеменидов и богатейшими провинциями поздней Римской империи правил один монарх. Больше ни одна империя в истории не смогла сравниться с Арабским халифатом и добиться господства одновременно и на Иранском нагорье, и на южном побережье Средиземного моря. При этом влияние халифата не было преходящим и не ограничивалось одной геополитикой. Напротив, именно Арабский халифат заложил фундамент для создания грандиозной исламской культурной и религиозной зоны, которая не теряет своего огромного значения и сегодня.

Арабской экспансии способствовал упадок двух империй, лежавших прямо у нее на пути: Восточной Римской империи (Византии) и государства Сасанидов. Многократные эпидемии чумы разорили их в VI веке и не отступили в первые десятилетия VII века. Хуже того, в первые тридцать лет VII века давнее соперничество Рима и Ирана достигло апогея и вылилось в ряд разрушительных военных кампаний. К 619 году Сасаниды захватили Сирию, Египет и Анатолию и подошли к воротам Константинополя. Казалось, Римская империя обречена. Но в 624 году император Ираклий I взял реванш, когда организовал блестящее и дерзкое вторжение в Иран с севера, заручившись поддержкой степной империи тюрков и используя в своих целях конфликт между сасанидским царем и аристократией. К 629 году персы капитулировали, и Ираклий I триумфально вошел в Иерусалим, чтобы вернуть Животворящий Крест на его законное место. Но непостоянство политической удачи очень быстро дало о себе знать. Новая грандиозная и совершенно непредсказуемая угроза в форме ислама пришла из Аравии, которая ранее считалась захолустьем как в стратегическом, так и в культурном отношении1.

Хотя стремительному распространению ислама по Евразии способствовал упадок в Византии и державе Сасанидов, двумя его ключевыми элементами были исключительное по силе воздействие новой религии и военная мощь кочевников. Религиозный фактор был важнее военного, в чем не возникает сомнений при анализе долгосрочного воздействия Арабского халифата. Большинство кочевников-завоевателей в истории сами были в значительной мере завоеваны оседлыми обществами, которыми они управляли. Арабы, напротив, хотя и захватили центры древней цивилизации, по большей части сохранили собственную культуру и язык. Арабский язык, который прежде имел лишь минимальное культурное влияние, занял господствующее положение в огромном регионе как язык власти и – главное – Священного Писания. Арабские кочевники, завоевавшие эту империю, ранее не имели государственности. Их племена постоянно враждовали друг с другом. Ислам и верность мусульманскому сообществу (умме) позволили им объединиться в надплеменной союз, которого не существовало прежде.

Кочевники Аравийской пустыни были столь же выносливыми, мобильными и воинственными, как их собратья из евразийской степи, но проигрывали им в военном отношении. Они были гораздо менее многочисленны и, хотя прибывали на поле битвы на конях и верблюдах, сражались в основном в пешем строю. Следовательно, их победы не объясняются преимуществами композитного лука, дьявольским мастерством конных лучников и блестящей кавалерийской тактикой, которые сделали степных кочевников такими опасными. Впрочем, чем бы они ни объяснялись, военные успехи и завоевания в масштабах, достигнутых арабами, не могли не восприниматься как свидетельство небесного благословения и легитимности халифата. Хотя в это поверил бы любой народ, исповедующий любую религию, исламская доктрина была особенно открыта для такой интерпретации успехов. В отличие от христианства, зороастризма и буддизма, ислам с самых первых дней был вовлечен в высокую политику и управление государством. Когда в 622 году Мухаммед бежал из Мекки после разлада с городскими элитами, он поселился в Медине и вскоре стал политическим, судебным и военным лидером нового города. Война для Мухаммеда, как и для любого другого правителя, была важнейшей обязанностью.

Священный долг защищать и распространять ислам – джихад – занимает центральное место в Коране. Это внесло свой вклад в непоколебимую уверенность в себе и наступательный порыв, благодаря которым исламские завоевательные армии настойчиво шли вперед2.

Хотя Мухаммед был политическим лидером, в Коране мало говорится об управлении государством. Еще меньше в нем инструкций для императора. Мажоритарная (суннитская) и миноритарная (шиитская) традиции ислама расходятся во мнении относительно того, выбрал ли Мухаммед преемника. Шииты утверждают, что пророк явно обозначил свое желание передать бразды правления своему зятю и двоюродному брату Али, мужу Фатимы, которая единственная из детей Мухаммеда дожила до взрослого возраста. Сунниты это отрицают. Серьезные внутренние конфликты, которые навсегда раскололи раннее христианство, по большей части касались доктрины и прежде всего разногласий по вопросу о том, в какой степени Иисус Христос был богом, а в какой – человеком. Исламская доктрина яснее и лаконичнее, а монотеизм в ней безоговорочен. Она лишена такой гнетущей теологической странности, как Троица. Великий, ранний и перманентный раскол в исламе произошел из-за престолонаследия. Во многих отношениях раскол суннитов и шиитов стал самой знаменательной проблемой престолонаследия в истории.

Как всегда бывает в подобных случаях, борьба за престолонаследие принесла разлад в семью пророка. У его любимой жены Аиши были плохие отношения с его зятем Али. Ставший преемником Мухаммеда благочестивый халиф Абу Бакр был избран на спонтанном собрании, куда явилось множество его сторонников. Новый халиф приходился Аише отцом. Вражда между членами семьи пророка была отчасти связана с противоборством разных фракций и групп внутри новой исламской элиты. Одним из элементов борьбы за престолонаследие стало неприятие крупным племенем курайшитов идеи, что наследственное лидерство в исламе является прерогативой одной из подгрупп этого племени, а именно клана Бану Хашим, к которому принадлежали Мухаммед и Али. Мухаджиры (сподвижники), сопровождавшие Мухаммеда, когда он бежал из Мекки в Медину, пользовались почетом, но между ними не было единства по вопросу о престолонаследии. Все четверо первых халифов – Абу Бакр, Умар, Усман и Али – принадлежали к числу сподвижников Мухаммеда, и трое из них были убиты в борьбе за власть и влияние в новом государственном образовании. Коренным мединцам, приютившим Мухаммеда, могли не нравиться попытки выходцев из Мекки захватить главенствующую роль в исламском государстве. Многие сподвижники и мединцы, вероятно, в некоторой степени объединялись в своем неприятии властных притязаний пришедшей из Мекки элиты, большинство представителей которой не спешили принимать Мухаммеда и ислам. С другой стороны, в традиционном мире арабских кочевников благородное происхождение ценилось очень высоко.

Вскоре к противоречиям в арабской элите добавились и несогласия по вопросу о распределении грандиозных трофеев. Третий халиф Усман происходил из консервативной меккской элиты, но принадлежал к числу сподвижников Мухаммеда. Усман отдавал явное предпочтение своим родственникам, что сделало его непопулярной фигурой, однако убили халифа мятежники из Египта и Ирака (Куфы), недовольные его вмешательством в местные конфликты из-за дележа добычи и распределения власти. Усмана сменил четвертый халиф Али, но часть исламской элиты его не приняла, что вскоре привело к началу гражданской войны. Победителем из нее в конце концов вышел Муавия, двоюродный брат Усмана и наместник Сирии. Он создал Омейядскую наследственную монархию, которая правила исламским миром до 750 года. Одной из жертв гражданской войны стал Али, впоследствии был убит и его сын Хусейн. История их “мученичества” и убеждение в фундаментальной нелегитимности всех исламских режимов после их смерти сформировали ключевой элемент шиитской коллективной идентичности и системы верований3.