Чтение онлайн

Самая большая норма выдачи полагалась дипломатическим представителям и иностранным корреспондентам. Японцы, американцы, англичане и другие — все иностранцы, кроме меня, покупали нормированные продукты и одежду в специальных магазинах, предназначенных для держателей таких карточек. У меня карточки не было, и я подал прошение на ее получение. Власти игнорировали мое прошение до приезда нового посла Соединенных Штатов, который в отличие от своего предшественника понимал, что я тоже должен питаться, как и другие человеческие существа. Между тем я разработал план, как раздобыть овощи и картошку не только для себя, но и для моих больных и престарелых прихожан-«иждивенцев». Этой категории граждан полагалось всего лишь 200 граммов хлеба в день.

Я сел за мою пишущую портативную машинку «Корона-Смит» и напечатал заказ на закупку нескольких тонн овощной продукции, адресованный на Московский овощной комбинат. Я сам подписал его, но у меня не было ни печати, ни штампа, ни другой формы официального признания. Я понимал, что рискую получить категорический отказ, но я также знал, что любой документ, аккуратно напечатанный на пишущей машинке на бумаге большого размера, привлечет внимание и вызовет уважение. Я напечатал письмо на большом листе белой бумаги на имя главного начальника. К моей подписи я добавил целый ряд аббревиатур, обозначающих просто, что я являюсь настоятелем московской церкви Святого Людовика и капелланом американских католиков посольства США. Все эти сокращения выглядели загадочными и представляли некоторый вызов. Но все, что там было написано, было правдой. Я нашел конверт впечатляющего размера и доставил письмо лично в контору на третий этаж комиссариата, расположенного на улице Кирова недалеко от того места, где несколько лет назад я получил особое разрешение пересечь улицу, предъявив обычную визитную карточку на английском языке.

А сейчас в заявлении на русском языке я просил одну тонну картофеля, по полтонны моркови и капусты и немного других овощей. Я надел свой лучший костюм с белым церковным воротничком и поехал в комиссариат, думая, что меня не пустят из-за отсутствия пропуска. Как ни странно, охранник пропустил меня, поняв, что у меня встреча с главным начальником. Меня провели к нему в кабинет без очереди, не спрашивая удостоверения личности, я просто показал одну из тех самых визитных карточек. Кажется, это произвело мистическое впечатление на славного человека средних лет, одетого в военную форму с майорскими знаками отличия, принявшего меня в своем кабинете. Он предложил мне сесть и, взяв письмо, стал знакомиться с его содержанием, а я думал о впечатлении, которое произведет на него моя необычная просьба. Офицер прочитал мое обращение, посмотрел на последовательность аббревиатур, поднял на меня глаза и сказал одно слово: «Хорошо». Затем он вызвал секретаря в военной форме и велел ему переписать мою просьбу на официальный бланк заказа. Потом подписал его, поставил круглую печать и протянул мне с самыми лучшими пожеланиями!

Я почти не верил своим глазам. Мне не было задано ни одного вопроса, и весь визит длился не больше десяти минут. А у меня в руках был драгоценный приказ, разрешающий мне выезжать из города и получать продовольствие на одном колхозном складе. Кроме того, я мог покупать все по более низким ценам, чем в государственных магазинах, и я не должен был стоять в очередях! Благодаря Американской военной миссии у меня теперь был грузовик «форд» с русским водителем. На следующий день нам не удалось отовариться по указанному адресу, но нас направили в другое место за несколько километров от города, где уже ближе к ночи мы загрузили две тонны продовольствия. Я наградил моих помощников сигаретами, которые мне дали мои иностранные прихожане. С того времени каждое утро я отправлялся в церковь нагруженный продовольственными сумками для прихожан или завозил их нуждающимся.

После моего освобождения из французского посольства я встретился с американским послом, передав ему просьбу французов о защите их интересов, но получил отказ. Скоро я узнал, что правительство Турции согласилось представлять интересы Франции. Естественно, мне пришлось ближе познакомиться с представителями турецкого посольства. Посол Хайдар Актай очень любезно принял меня, когда я позвонил ему, чтобы поставить в известность о некоторых обстоятельствах, которые ему следовало знать. В то же самое время я передал ему список моих вещей, в том числе библиотеки редких книг. Все это я оставил на прежнем месте жительства, где на письменном столе в моем кабинете стоял американский флажок. Довольно длительное время я, американский гражданин, должен был жить под непосредственной защитой турецкого посольства.

Вскоре я узнал, что американский посол сообщил в Вашингтон о том, что я живу в квартире военного атташе США, находящегося в эвакуации. На приеме в Спасо-Хаусе по случаю Дня независимости 4 июля ко мне подошли два секретаря посольства и передали от имени посла, стоявшего неподалеку, что мне следует освободить квартиру, которую я только что занял. Не предлагая ничего взамен, мне намекнули, чтобы я сам искал себе жилье. Меня сильно смущала мысль оказаться на улице в суровое военное время. Персонал американского посольства был сокращен до минимума, и поэтому освободилось много квартир в здании на Моховой. Даже в Спасо-Хаусе, куда меня прежде приглашали жить, было много свободных комнат, и я бы согласился занять хотя бы комнату прислуги в подвале.

Я сам подошел к послу, чтобы узнать о возможности пожить какое-то время в любом закутке здания посольства США. Раздраженным тоном в присутствии других гостей посол просто бросил мне «Нет!» и не стал далее со мной разговаривать. В конце концов моя жилищная проблема была решена, когда эвакуировались четыре молодых американских холостяка Их квартира находилась в Борисоглебском переулке, где сначала жил наш первый военный атташе, посольский грузовик перевез мои вещи на новое место. Мне повезло, так как в день моего переезда на мост напротив моего бывшего жилища упала бомба, выбив в доме стекла, перекосив дверные проемы и оконные переплеты. Тем временем турки помогали мне в моих скромных нуждах. Посол Актай сообщал мне о положении французов, все еще отрезанных от мира, от него я узнал и дату их отъезда. Вместе с послом Акта-ем и иранским послом, чьих дочерей я венчал, я поехал на Курский вокзал, чтобы поблагодарить моих французских друзей за их многолетнюю помощь.

Накануне их отъезда произошла ужасная трагедия. Две дамы, жены французских дипломатов, ехали по железной дороге в Иран во время разрыва дипломатических отношений между Виши и Москвой. Их обеих прямо в поезде арестовали агенты НКВД и доставили под конвоем в столицу, их личные вещи тщательно досматривали. Один из агентов решил взять что-то из этих вещей, сказав, что это подойдет его жене. Одна из дам от этой реплики впала в состояние аффекта и потеряла рассудок, в ночь перед запланированной эвакуацией она выпрыгнула с третьего этажа дома, переломав все кости. Два месяца она провела в московской больнице и умерла, не приходя в сознание. А так как она была моей прихожанкой, я попытался прийти к ней, но меня не пустили. Потом я совершил ее отпевание и погребение, а ее муж прибыл в сопровождении конвоя НКВД.

Через день после этого в Москву прибыл, по пути в Тегеран, французский доминиканец отец Мишель Флоран, который публично заявлял в Ленинграде о своей поддержке генерала де Голля. Во всем Советском Союзе церковь Святого Людовика осталась единственной католической церковью, где совершались богослужения. Были противоположные утверждения, которые делали безответственные люди — либо жертвы пропаганды, либо те, кто не понимал реальной ситуации. Бесполезно ожидать понимания от тех, кто объявил себя врагами Бога, но я верил, что посольство единственной страны, подписавшей религиозный протокол с СССР, должно соблюдать принципы, содержащиеся в нем. О том, как я был не прав, читатель узнает из следующей главы.

В обычные времена люди уделяют мало внимания тайнам жизни и смерти, но во время войны, когда в вечность внезапно уходят сотни тысяч, это внимание пробуждается. Из-за частых внезапных бомбардировок эти понятия стали реальными для очень многих; и вдали от линии фронта эпидемии, недоедание, голод, неизлечимые болезни вызывали многочисленные смерти. Люди, никогда не видевшие войны вблизи, не наблюдавшие ее опустошительных смертей, думают о похоронах как о пышной и торжественной церемонии. В условиях войны с ее обнаженной реальностью все по-другому: в это время очень частыми были вызовы на погребения, которые совершались очень быстро, поскольку тела просто собирали в открытые грузовики и хоронили без гробов. Я бывал на различных кладбищах, но чаще всего в семьях, лишившихся своих близких, когда поездка за город стала невозможной.

А в церковь Святого Людовика приходили отцы и матери, сообщая, что их сыновья погибли на фронте, и просили отслужить заупокойную Мессу. У этих отважных людей был тот, кому они могли доверить свое горе и скорбь. У одних сыновья были в армии в то время, когда кто-то из членов семьи был в застенках НКВД. Стоит ли удивляться, что многие отказывались идти воевать? Может ли человек, если у него есть сердце, понять, почему было так много дезертиров и людей, сдавшихся в плен без боя? Я посещал военные госпитали, куда меня приглашали друзья серьезно больных или тяжело раненных солдат, принося им утешение, которого жаждали их души, — примирение с Богом. Мне никогда не разрешали посещать лагеря военнопленных, но я видел нескольких солдат, призванных в армию с «аннексированных» территорий.