Чтение онлайн

Поскольку к этому времени кроме меня на всю Россию был лишь еще один католический священник, в Ленинграде, я счел необходимым и разумным поставить в известность Ватикан о том, что, что бы ни случилось, я готов, с Божией помощью, остаться на своем посту. В ответ я получил от Святого Отца теплое письмо с одобрением и благословением для моей широко разбросанной паствы и для меня самого. Папский престол выразил удовлетворение, узнав, что церковь Святого Людовика останется открытой и со священником и что для верующих будут продолжаться богослужения. После пяти «ограблений», последнее из которых произошло незадолго до начала войны, полученное сообщение укрепило меня в намерении остаться на посту и наполнило большой внутренней радостью.

Циркулярное письмо от американского консульства, разосланное после нападения Германии, строго предписывало всем гражданам США, не имеющим веских причин оставаться в СССР, немедленно собираться домой. Это была разумная мера, и скоро жены сотрудников посольства и женщины, работающие в посольстве, покинули страну. Я принял во внимание этот совет, но поставил в известность посольство, что из-за отсутствия другого священника, который мог бы сменить меня, я решил остаться. Мои русские прихожане с облегчением восприняли известие, что я не покину их. Службы в церкви Святого Людовика продолжались, и я по-прежнему оставался гостем посольства Франции. Но через неделю после нападения на Россию правительство Виши объявило о разрыве дипломатических отношений.

В течение часа здание, в котором я жил, было окружено людьми в штатском из НКВД и оказалось отрезанным от мира. Перестали работать телефон и почтовая служба. Все автомобили посольства были перемещены внутрь двора. Один раз в день автомобиль с водителем и сопровождающим мог отправиться с «эскортом» в центр за продуктами. Французские граждане могли входить на территорию посольства (на самом деле многих просто забирали из их жилищ и привозили в посольство под «охраной»), но уехать никому не разрешалось.

Я предвидел эту ситуацию и заранее перенес некоторые необходимые вещи из квартиры военного атташе США, который эвакуировался из города вместе со своим британским коллегой. Мой автомобиль, который я купил сам, имел французский техпаспорт и был зарегистрирован на французское посольство. На всякий случай я вывел его из-за ограды посольства и поставил на улице рядом с церковью Иоанна Воина напротив посольства, прежде чем ворота оказались закрыты. Мои действия с автомобилем видел милиционер и показал жестом, чтобы я поставил машину обратно, но я не собирался этого делать. Я закрыл машину и не обратил внимания на офицера, который заметил, как я вернулся в посольство. Это был мой последний выход из посольства за последующие три дня.

Запрет покидать посольство относился и ко мне, хотя я был американским гражданином. В своем простодушии я думал, что меня выручит кто-нибудь из посольства США, но ошибался. Возможно, они не знали, что я не могу никуда двигаться. В конце концов меня при странных обстоятельствах выручил бельгийский инженер, который пришел по своим делам, также был задержан, но все-таки был освобожден. Я полагал, что именно он рассказал американцам о моем бедственном положении, несколькими днями ранее я сказал послу США о надвигающихся событиях, сообщив, что могу оказаться отрезанным от мира.

Ровно в полночь третьего дня четырехцилиндровый М-1 с двумя сотрудниками НКВД остановился у ворот, и мне сообщили, что со мной хотят поговорить. Едва ли кто-нибудь мог спокойно уснуть с тех пор, как французское посольство оказалось переполненным своими гражданами. Все питались на общей кухне вместе с постоянными обитателями посольства, которые отдавали на кухню все свои запасы. Как известно, французов не бывает много, когда надо готовить еду, поэтому все были счастливы и сообща готовили разные блюда. Во время этого ночного визита я прогуливался во дворе вместе с моим добрым другом Жаном Пайяром, ныне — французским послом в отставке, обсуждая стремительно развивающиеся события.

Город был в полной темноте, а я пошел к воротам, чтобы узнать, чего они хотят от меня. Делегация из двух сотрудников НКВД сообщила, что меня отвезут, куда я скажу, но было одно условие, сказали они: если я уеду, мне не позволят вернуться. Я согласился, но сказал, что мне надо взять с собой Пакса, мою семилетнюю немецкую овчарку. Они сначала отказались, но затем согласились, когда я сказал, что собака их не тронет, пока я рядом. Я собрал свои вещи, взял Пакса и пошел попрощаться с послом Гастоном Бержери, который просил меня, чтобы я уговорил посольство США взять под защиту французское посольство. И случилось так, что американский католический капеллан и его собака бесплатно проехались на машине НКВД, но не на Лубянку! Мы съехали с холма, пересекли Крымский мост и оказались на правой стороне Москвы-реки по дороге в квартиру, от которой у меня был ключ. В полной темноте был не только город, но и квартира, в которой отключили электричество. В домкоме этого многоэтажного дома мне объяснили, что света нет потому, что в мое отсутствие чья-то домработница что-то стирала здесь и оставила гореть свет вопреки военной экономии.

А так как я был полностью отрезан от мира целых три дня, то думал, как бы сообщить кому-нибудь, что я еще жив и нахожусь в городе. С помощью огонька зажигалки я нашел телефон и позвонил Генри Кассиди из Ассошиэйтед Пресс. Никто не спал в те дни, когда самолеты Люфтваффе бомбили столицу. Место, в котором я временно разместился, находилось недалеко от железнодорожного моста через Москву-реку, и над нами часто летали вражеские бомбардировщики. На следующее утро мое настроение улучшилось, когда я обнаружил, что перенесенные сюда вещи оказались нетронутыми. Я хотел быстрее вернуться в церковь, где огнем зениток в нескольких местах была пробита крыша и взрывной волной выбито несколько окон. Достать стекла было невозможно ни за какую цену, а так как бомбардировки продолжались, я стал ломать голову, как сделать хотя бы временный ремонт. И внезапно представилось решение, не требовавшее денег.

Муж одной из моих русских прихожанок работал на дровяном складе, который по приказу Мосгорисполкома должен был быть уничтожен или ликвидирован как-то иначе вследствие быстрого продвижения немцев. Добрая женщина сказала: если я смогу достать транспорт, на складе мне отдадут все, что я хочу. Я так и сделал, взяв свой «рено», который я освободил из французского посольства. Я поехал в указанное место, представился управляющему, который меня уже ждал и встретил дружеской улыбкой. Мне дали столько листов трехслойной фанеры, сколько я смог увезти на крыше моего автомобиля. Я уехал благодарный и счастливый при мысли, что наши «отремонтированные» окна удержат тепло и предохранят от дождя. Благодаря столяру посольства США Джону Лейно, еще одному верному другу, у меня появились гвозди нужного размера, и я сразу же начал пилить листы на квадраты и прибивать их к окнам церкви.

В это время НКВД не пришел ко мне проверять источник происхождения материалов, меня оставили в покое. Они были заняты гораздо более важным делом — сбором своих многочисленных документов для срочной эвакуации. Оригиналы материалов судебных заседаний Верховного суда и приговоров троек находились в зданиях, окружающих церковь Святого Людовика, и все дни официальной эвакуации тайная полиция заполняла своими документами грузовик за грузовиком. Всех еще не расстрелянных политических заключенных заранее депортировали в отдаленные места.

В посольствах, миссиях и официальных зданиях в целях экономии периодически отключали электричество. В церкви Святого Людовика его не было совсем. Чтобы читать Мессу, я переносил рефлектор от фары моего автомобиля, подключал к нему батарейку и подвешивал над дарохранительницей на главном алтаре. К этому времени я уже не боялся «ограблений» и осквернения церкви. Но, как мы увидим позже, меня не вычеркнули из списков особого внимания органов. С первых же недель войны была введена строгая система распределения продовольствия: насколько я знаю, каждый иностранец в столице имел продуктовую карточку, соответствующую его статусу. От людей, работающих в Центральном бюро по распределению продовольствия, я знал, что было несколько десятков градаций.