Чтение онлайн

На следующий день после ужина в каюту главврача зашел недавно прооперированный боцман Коля Лебедев. Одетый в форменную куртку с четырьмя лычками, он держал в руке неглубокое блюдо, накрытое салфеткой.

– Виктор Андреич! – возмущенно говорит он, нахмурив до черноты загорелое лицо. – Вы только посмотрите, чем новый шеф-повар команду кормит!

Коля откинул салфетку. На блюде лежал кусок масла с черным пятнышком плесени.

– Так… – Доктор Шевцов рассматривает масло, даже нюхает его, хотя и так все ясно. Масло испортилось и в пищу не годится.

Боцман смотрит на Виктора испытующе. В синих глазах сомнение – как поступит главврач? Захочет ли он портить отношения с шеф-поваром, влезать в канительную и неприятную историю?

Шевцов молча надевает форму – с блестящими пуговицами и нашивками на рукавах. "Раз форма – значит война, – думает Лебедев. – На мирные переговоры так не одеваются".

Они выходят из каюты. За дверью, как часовой, стоит высоченный моторист с сердитым лицом – Вася Андрейчук, член группы народного контроля. Он из машинной команды, а с "машиной" – все знают – лучше не связываться.

Машинная команда держится особняком. Работа у них тяжелая – в шуме, в грохоте, в духоте. В машине – как в шахте. Они спускаются в гудящее нутро теплохода и после вахты вылезают оттуда усталые и грязные, в промасленных комбинезонах.

Дневальный не заворчит, если моторист невзначай оставит черные следы на светлом линолеуме. Молча возьмет швабру и вытрет. В столовой над их столами самодельная надпись крупными буквами: "МАШИНА". На их места никто не садится, даже если свободно – не советуют.

Палубный матрос забежит в столовую, съест что дадут и пойдет дальше – докрашивать надстройку или скатывать палубу. А мотористы заваливаются всей вахтой, усаживаются важно, как в ресторане, придирчиво осматривают сервировку. Едят обстоятельно, неторопливо. Если что не так, требуют старшую буфетчицу тетю Дусю, и Вася Андрейчук говорит глубочайшим басом: "Вы что это, тетя Дуся, тут поставили? Кого вы кормить собираетесь – балерин? Библиотекарей? Или, возможно, машинную команду?"

Сегодня тете Дусе тоже попало, хотя вина тут была не ее.

Машинная команда всегда постоит за себя. И не только в столовой. На собраниях дружно голосуют за своих кандидатов и спорят до хрипоты, невзирая на лица. На соревнованиях – канат перетягивать – любых здоровяков с места стянут и проволокут по всей палубе…

Дверь в бюро шеф-повара была закрыта. Андрейчук стукнул в дверь и повернул ручку. Шеф-повар в белой куртке сидел за столом и ел пельмени со сметаной, приготовленные по спецзаказу. Лысоватая голова на толстой шее повернулась к двери.

– Ну, что еще… – начал он недовольно, потом увидел боцмана и замолчал, потом увидел мундир главврача, положил ложку и встал из-за стола.

– Слушаю вас, – обиженно произнес он, как человек, которого по пустякам отрывают от важного дела.

– Это мы тебя слушаем! – рявкнул у него над ухом Андрейчук. – Чем кормишь команду?!

Шевцов смотрел на тяжелую мешковатую фигуру шефа и не мог вспомнить его имени и отчества. Шеф-повар был новый, старый ушел в отпуск на четыре месяца – за два года сразу.

– Фаддей Петрович… – начал главврач.

– Слушаю вас, – тут же почтительно вставил шеф. Глаза его тревожно косили на Андрейчука.

"А, черт, не Фаддей, а Филипп", – вспомнил доктор.

– Скажите, Филипп Петрович… вы проверяете качество продуктов?

– Как же – в обязательном порядке! И доктор ваш тоже проверял, вот и подпись его.

– А это что? – снова прогудел Андрейчук и откинул салфетку.

– Держите в каютах масло, вот оно и портится, – невозмутимо ответил шеф.

– Врешь! – нахмурился Коля Лебедев. – Каюты я проверял, там продуктов нет.

– Хорошо, – сказал Шевцов, – откройте ваши холодильники.

Шеф-повар вытащил из стола связку ключей и пошел вперед по коридору камбуза, циркулем переставляя толстые ноги.

В холодильнике на подносе лежал большой кусок масла. Масло было свежее.

– Это все?

– Все… что осталось.

– Вызывайте лифт.

– Зачем?

– Поедем вниз, в кладовые.

Боцман нажал кнопку, и снизу поднялся грузовой лифт. Все вошли. Лифт, дрогнув, пошел вниз сквозь палубы и остановился. Из кладовых пахнуло холодом. На тяжелых оцинкованных дверях висели замки. Из-за одной двери выглянул кладовщик Иван Жигаев, в ватнике и в шапке.

– Лед сбиваю в морозильной камере, – пояснил он и осторожно улыбнулся скоплению начальства покрасневшим от холода лицом.

– Иван, – спросил главврач, – масло когда поднимали?

– Ну, это было когда… – он посмотрел на шефа, – перед ужином, когда доктор Сомов пробу снимал.

– Знаю, – перебил его Шевцов и спросил наугад:- А во второй раз когда?

– Во второй?

– Да, да! Во второй когда?

– Ну, это потом – Филипп Петрович сказал…

– Ясно. Покажи это масло.

Кладовщик долго возился с ключами, засовами. Наконец дверь в камеру тяжело отворилась. На термометре было минус десять. На оцинкованных переборках лежал иней, дыхание клубилось паром изо рта. На открытых палубах была душная тропическая ночь. За бортом бежали горячие воды Гольфстрима. А тут настоящий мороз пробирал до костей.

На палубных решетках стояли три коробки с маслом. На каждой надпись – дата выпуска и вес – двадцать килограммов. И еще пониже – "срок хранения – шесть месяцев".

Андрейчук открыл одну коробку, вторую. В третьей масло было покрыто черными пятнами. Голова шефа поворачивалась от Андрейчука к боцману, от боцмана к главврачу – быстро, как на подшипниках. На лоб выкатились капли пота.

– Так, – быстро прикинул боцман, – срок хранения истек еще до того, как это масло погрузили на судно.

– Значит, приняли на борт списанное масло. В плаванье, моряков кормить. Так или нет?! – вдруг неожиданно для себя стукнул Шевцов кулаком по ящику.

Шеф вытер лоб, как-то особенно посмотрел на него и тихо сказал: