В зоне поражения
Шрифт:
Нет, видно, не даст ему сегодня спокойно поработать эта чертова нога… И только он собрался встать, как в дверь негромко постучали.
— Да, входите, — привычно отозвался Александр Александрович.
В кабинет вошла Гера Ивановна, не глядя на него, протянула листок бумаги в клеточку.
Директор тоже молча посмотрел на учительницу, взял листок — это было заявление. Гера Ивановна просила освободить ее от работы.
— Так… — насмешливо сказал Александр Александрович, положил листок на стол и прихлопнул его ладонью… — Очень хорошее решение!
Гера Ивановна, прикусив губу, стояла, стараясь не смотреть на директора.
— Оскорбилась? — спросил директор. — Считаешь, что я неправильно разговаривал с классом? Эх, Гера, Гера, не думал, что мои бывшие ученики будут убегать от меня…
Александр Александрович, когда не было ребят и когда надо было поговорить о чем-то особенно важном, называл Геру Ивановну просто Герой, потому что помнит, как она сама отвечала ему на уроках истории. Гера Ивановна хотела быть учителем, таким, как Александр Александрович. Поэтому и пошла в педагогический. А когда кончила институт, Александр Александрович позвал ее в свою школу.
И вот — заявление: «Прошу освободить меня от работы в вашей школе…»
— Значит, и школа уже «моя», а не «наша»?
Гера Ивановна молчала. Александр Александрович встал из-за стола, медленно, с трудом подошел к одному из кресел, опустился на него, вытянув протез, подвинул поближе соседнее кресло и уже сердито сказал:
— Садись! Ну, так в чем дело? Почему бежишь?
— Я не бегу. — Гера Ивановна говорила спокойно.
«Совсем плохо, — подумал директор. — Уверена в своей правоте».
— Как я могу после всего оставаться? Выходит, я воспитываю провокаторов, эгоистов? Да меня надо гнать из школы! Вот я и хочу вам облегчить это. Сама…
— Значит, обо мне заботишься? Спасибо! Но давай-ка мы с тобой, Гера, подумаем вместе… Вот ты обиделась… Обиделась, обиделась! Чего там! — махнул он рукой. — Ну а если бы я не сказал им всей правды? Дальше-то что? Ну как бы дальше они себя вели? Молчишь? Мы очень часто любим говорить о новом человеке… Мечтаем о нем. Надеемся, что когда-нибудь люди будут совершенными… А ведь еще далеко до того человека. Правда? И кто в этом виноват? Да мы с тобой в первую очередь! Вот ведь где, — директор размахнул руки, — в этих стенах мы их воспитываем такими черствыми…
— Он же не подумал, он же не специально, чтобы так получилось… надел на него эту чертову урну! — вдруг прорвалась Гера Ивановна.
— «Не подумал…», — усмехнулся директор. — А почему одни «не подумав» совершают подвиг, а другие — подлость? Почему? Ты думаешь, если человек бросается в воду или в огонь, чтобы спасти другого, он перед этим раздумывает: можно поступить так, тогда со мной будет то-то и то-то, а можно эдак, тогда случится совсем наоборот… Кто же их научит добру, справедливости, если не мы с тобой? Ну, кто? — Не дождавшись ответа, Александр Александрович заговорил еще терпеливее: — Ребята у тебя в классе хорошие, благополучные, может быть, даже слишком благополучные… И знаю я, сколько труда тебе стоило, чтобы в классе не было неуспевающих. И спасибо тебе за это… Однако упустили мы с тобой что-то не менее важное… Но ты же молода, у тебя должно быть горячее сердце.
Даже самый лучший директор совершает ошибки. Конечно, сейчас Александру Александровичу не надо было хвалить Геру Ивановну, потому что стоило похвалить, как из ее глаз покатились слезы…
— Ну вот… Женщины всегда сильнее меня оказываются… Я не могу говорить на равных с человеком, который плачет…
А в голосе Александра Александровича послышалась радость: «Нет, я не ошибся в ней… — подумал он, — она поймет, что не права!»
— Не обращайте внимания, — сказала Гера Ивановна, промокая платочком слезы. — Вы говорите — хороший класс… Был хороший. А теперь… когда пришел этот Суворов? Разве вы не видите, что он портит весь класс? Неужели ради целого класса мы не имеем права освободиться от этого Суворова?
— Как освободиться? — не понял директор.
— Александр Александрович, — уже деловым голосом заговорила Гера Ивановна. — Сейчас, когда он ударил прутом, когда дело дошло до больницы, мы можем через милицию направить его в спецшколу. Я узнавала. Я это сделаю…
Теперь директор смотрел на учительницу, как утром на класс, будто увидел ее впервые… И вдруг он почувствовал, что еще сильнее заболела у него нога. Так заныла, что терпеть было невозможно.
— Нет, Гера Ивановна, я не отдам его ни в какую спецшколу.
Директор осторожно поднялся, подошел к столу, взял заявление Геры Ивановны, прочитал еще раз, достал из кармана ручку… и вдруг торопливо спрятал ее.
— К вашему заявлению, Гера Ивановна, вернемся, когда кончится учебный год. — Он положил тетрадный листок в свой стол и закрыл его на ключ. — Насильно держать я никого не стану.
— Спасибо. — Гера Ивановна ушла.
Александр Александрович долго еще сидел в своем кабинете, и никто из ребят не знал, как плохо ему было в тот вечер…
Туда, где открывают нефть!
Сашка почти бежал по улицам. Все! Теперь он никогда не вернется! Он сам устроит свою жизнь. А вырастет — придет к отцу и скажет ему, про тюрьму напомнит… Нет, даже для этого он сюда не вернется… Они о нем узнают сами — и отец, и в классе. Неважно как, а узнают. Может быть, оттуда, где Сашка будет жить и работать, сюда приедет кто-нибудь и расскажет, каким он стал… А может, прочитают о нем в газетах… Чем дальше он убегал от дома, тем обида становилась сильнее…
Но как он выберется из города? Далеко ли он уйдет пешком? А надо далеко — на Камчатку, или на Байкал, или еще дальше… Чтобы совсем ничего не напоминало об этой Сашкиной жизни…
Он пошарил в карманах — какие-то медяки. Когда жил в интернате, у него всегда копеек пятьдесят было — тетя Клава давала… Пока Бобер про это не пронюхал… Пробраться бы Сашке на пароход и — на Север! Там открыли нефть…
Года два назад отец ездил с друзьями рыбачить на Север. Сашку они не взяли — маленький, сказали, еще! Сашка слышал тогда названия северных рек: Тымь, Кеть — и что рыбы там тьма-тьмущая была раньше. Теперь меньше — открыли нефть. Но и тогда отец привез целый рюкзак вяленых язей. Сашке они не очень понравились: черствые и соленые. Во рту от них палит — пей не напьешься. Но всю осень к ним приходили отцовы друзья. С утра до вечера по воскресеньям пили пиво и расхваливали этих язей.
Тогда-то язи не понравились, а теперь он вполне может ими питаться. И главное, раз там открыли нефть, значит, наверняка нужны рабочие… И, наверняка, туда ходят пароходы. Отец ездил на катере…
Сашка повернул в сторону пристани.
Над дебаркадером речной ветер развивал красный флаг. Он весело хлопал полотнищем… И белый дебаркадер, и алый флаг, и голубой речной простор — все говорило: не трусь, у нас люди не пропадают. Вот сейчас ты сядешь на пароход и покатишь, куда надумаешь.
Когда Сашка подошел к пристани, он увидел, что таких желающих — сотни! С ружьями и собаками, с тюками и корзинками, с чемоданчиками и даже с воздушными шариками. В такой толпе не трудно будет пробраться на какой-нибудь пароходик… Сашка устроился на скамейке в сторонке, зачем ему заранее тереться в этой толпе. Когда подойдет пароход, он сумеет пробить себе дорогу!