Чтение онлайн

Это еще почему?

Обсмеют они тебя. Обсмеют и не станут слушать.

Да не могут они обсмеять! В конце концов, у нас общее дело!

Какое общее! Думаешь, ты им нужен? Книги им нужны, а не ты и не твои принципы! I

Мне тоже книги нужны.

Да не так они тебе нужны, как им. Для тебя книги жизнь, а для них инструмент, как отвертка. Ты берешь в руки томик — у тебя лицо шелковое становится, губы — как у ребенка. А они уголки у страниц отрывают на зубочистки. «Общее дело»...

Николай Николаевич был растерян. Впервые он слышал от Анечки так много слов сразу, и каких слов!

Ну, знаешь ли... — пробормотал он обиженно выпяченными губами.

Что «знаешь», что «знаешь»? — вскрикнула Анечка, все еще перекрывая руками двери в зал.

Вошли двое школьников в форме и посмотрели на них, как на ненормальных.

Не ожидал я от тебя это услышать, — сказал Николай Николаевич, выдав им Перышкина и отпустив с миром. В руках у них были портфели, и неизвестно, сколько Перышкиных там лежало, изрисованных вдоль и поперек, но и те, что им выдал Николай Николаевич, были немногим лучше. — Ну, Калерия Ивановна — куда ни шло, но от тебя...

А что Калерия Ивановна? — тусклым голосом сказала, отвернувшись к стенду с газетами, Анечка. — Такой же ненужный человек...

Да не говори ты этого слова! — закричал Николай Николаевич. — Зачем говорить слова, которые ничего не значат?

Это слово значит многое, Коля, — Анечка впервые назвала его по имени, просто удивительно, как она ухитрилась, не сделав этого, проработать с ним целый год. Зато прозвучало оно так, как будто говорено было раз сто по меньшей мере. — И ты прекрасно знаешь, что оно значит.

Понятия не имею... — буркнул Николай Николаевич и побагровел. Но тут же, испугавшись, что Анечка начнет объяснять, сам заговорил поспешно: — Знаю я, почему ты не хочешь, чтобы я выходил в зал.

Анечка растерянно обернулась.

—Почему? — спросила она тихо, и Николай Николаевич понял: не это. Но уже не в силах остановиться от смущения, забубнил: — Знаю. Знаю.

Анечка послушала, подивилась, снова повернулась к нему спиной. И вдруг, глядя на эту худую, жалкую спинку со странно покатыми плечиками и проступающими сквозь халат лопатками, Николай Николаевич понял: ему не уйти. Он почувствовал на губах солоноватый вкус ее серых запачканных чернилами ладоней.

«Нет! — закричало в нем. — Нет!»

Это было так страшно, что должно было что-то случиться. И случилось: пришла она.

Она никогда не приходила так рано, было всего только двенадцать часов. На плечах ее было клетчатое осеннее пальтишко, рыжие густые волосы — в мелких бусинках дождя.

—Извините, — сказала она поспешно, задыхаясь еще от бега по лестнице. — Извините, Николай Николаевич, мне надо с вами поговорить.

Подбородок Николая Николаевича подпрыгнул, губы задрожали. Помертвев, он присел на край стола. Шаровая молния за стендом, радуга между книжными полками, синий дождь с потолка — ничто не могло уже удивить Николая Николаевича: она назвала его по имени, это было все.

Щеки Николая Николаевича загорелись, сквозь стекла рабочих очков они казались круглыми, как райские яблочки. Лицо от восторга приобрело глуповатый и дерзкий вид.

Да? Я весь внимание, — сказал он как бы с вызовом. — Что вам угодно?

Не надо так, Николай Николаевич, проговорила она печально, с видимым удовольствием выговаривая его имя. Одного воспоминания об этом хватило бы ему на всю жизнь. — Вы, конечно, должны меня презирать, я вас очень подвела.

Почему же? — чужим, каким-то писклявым голосом сказал Николай Николаевич. — Презирать вас я никак не могу.

—Я пришла, чтобы сказать вам: не думайте обо мне плохо. Я не спала всю ночь.

Она отвернулась и шмыгнула носом.

—Простите меня, пожалуйста.

Из комнаты в комнату бесшумно прошла Анечка. Она вся скособочилась от тяжелой стопки книг, которую несла.

—Я на вас не сержусь, — быстро сказал Николай Николаевич. — Тем более что...

Она ждала.

—...тем более что меня все равно переводят на абонемент. Ведь вы не ходите в абонемент?

Она молчала.

—Значит, мы больше не увидимся.

—Да? — сказала она наконец. — Жаль. И ушла.

«Вот тебе и открытый доступ», — сказал себе Николай Николаевич.

Он понуро подошел к стеклянной двери, заглянул в зал. Там полно было школьников второй смены, забежавших перед уроками, чтобы что-нибудь друг у друга «скатать». Была здесь престарелая пенсионерка, увлеченно склонившаяся над «Новым миром». Было трое-четверо диковатых студентов, засевших с утра: в двадцать два сорок пять их придется чуть ли не под руки выводить из зала, а они, упираясь, будут перелистывать на ходу учебники. Привычная утренняя публика... Вечером пойдут другие: старшеклассники — готовиться к сочинению (часто целым классом, и это хуже всего, потому что в зале начинается содом — смешки, записочки, чуть ли не хоровые песни), студенты — рассеянно листать монографии или «с ушами» уйти в сопромат, пять-шесть читателей, знающих и следящих, с ними Николай Николаевич особенно любил работать. Что в абонементе? Выдавать засаленные детективы, разрозненного Конан-Дойла, случайную фантастику... Второсортная работа.

Кот услышал, наверное, как звенели ключи, вышел навстречу из комнаты и сел столбиком на пороге.

А, явился, — сказал он добродушно, и Николай Николаевич удивился еще раз его сипловатому голосу. — Хотел я тут тебе порядок навести, да тряпки не нашел. Как же ты живешь без тряпки?

Так вот и живу, — усмехнулся Николай Николаевич. — Я, брат Степа, и без многого другого живу.

Что так рано сегодня? — спросил кот, пропустив мимо ушей последнее его замечание.

Приболел, — угрюмо ответил Николай Николаевич, разуваясь у входа. — Отпросился.

Ах ты, мать честная, — сокрушенно сказал кот. — Что за лихоманка к тебе привязалась? А я-то хотел тебе дельце одно поручить...

Что за дельце?

Они оба, Николай Николаевич, а по пятам за ним кот, прошли на кухню.

Так, реестрик один составить.

Какой реестрик? — удивился Николай Николаевич.

Да вот... — замялся кот. — На мне тут большая материальная часть висит. Я у них вроде завхоза.

У кого «у них»? — Николай Николаевич растерянно сел на стул. — Что ты мелешь, Степа?

Кот обиделся.

—Ну, мелю не мелю, не твоего ума дело, — высокомерно ответил он. — Хотел тебя попросить, да закаялся.

—Брось, Степан Васильевич, — примирительно сказал Николай Николаевич. — Я вон рыбки тебе принес.

Покобенившись еще минут пять-шесть для порядка, кот пошел на примирение.

Надо мне порядок навести в своем хозяйстве, переписать кое-какой инвентарь, что ли. Стар становлюсь, путаю много. Посулю кому — ан нету, выдано или утрачено. Ты человек образованный, помоги старику.