Чтение онлайн

Но Степан Васильевич не обиделся.

Брысь-то брысь, — сказал он ласково, — этим нас удивить невозможно. И не то слышали. Я спросить хотел: может, тебе подошло уже? Мы вчера не сговорились, когда вставать.

Подошло, Степан Васильевич, — сказал Николай Николаевич, и ему захотелось плакать. Он уже забыл, когда о нем в последний раз заботились.

И еще, — сказал кот, когда Николай Николаевич, прыгая на одной ноге, стал натягивать кальсоны.— Ты не говорил бы никому, что я у тебя живу.

Что так? — огорчился Николай Николаевич. Никому особенно, но напарнице своей Анечке он как раз собирался намекнуть о коте. Человек она была безобидный и должна была Степе понравиться.

Да уж так, — скучным голосом ответил кот и тяжело вспрыгнул на свой диван. — В цирк меня заберут, вот и вся недолга. Очень во мне нуждаются в цирке. Видел я там одного говорящего ко-К . Прохиндей, каких мало. «Папа» говорит, «мама»... Ну, я ему показал «маму». Навсегда дара речи лишился.

Так ты и драться умеешь?

Драться — это зачем, — степенно ответил кот и лег животом на подушку. — Указал я ему, как надо вести себя, раз животное. Молодой еще, непонятливый.

А сам-то выступал?

—Было, — нехотя сказал кот. — Даром нигде не кормят.

—Ну, это ты зря, — обиделся Николай Николаевич. Он все принимал как личный намек.

Зря не зря, там видно будет, — уклончиво сказал Степан Васильевич.

Что же ты на сцене делал? — спросил Николай Николаевич, желая уйти от неприятной темы.

Фокусы показывал, — насмешливо сказал кот и отвернулся. — До пяти считал, и смех и грех.

Получалось?

Кот ничего не ответил.

Николаю Николаевичу стало стыдно за свою глупую шутку. Одевшись, он заправил кофеварку, сварил себе кофе, сел за стол.

Я бы тоже кофейку выпил, — сухо сказал кот, который внимательно наблюдал с подушки за всеми его действиями.

Ох, извини, — спохватился Николай Николаевич. Он поспешно достал чистое блюдце, отплеснул туда добрых полстакана, отнес на диван.

Кот покашлял, подвинулся к блюдцу, лакнул.

Вот, небось думаешь, привалило хлопот? — насмешливо сказал кот, откинувшись на бок.

Знаешь что, Степан Васильевич, — с чувством ответил Николай Николаевич. — Или давай закроем эту тему, или... Я один, понимаешь? Один. Никого у меня, кроме тебя, нету.

Кот неторопливо лакнул еще раз и, поставив уши торчком, задумался.

На работе Николая Николаевича ждали крупные неприятности. Для начала его перебрасывали на абонемент. Анечка первая сказала ему об этом и сама,

добрая душа, заплакала: на абонементе и книги не те, и читатель скуднее. Там проблемы с невозвратчиками, а у Николая Николаевича доброе сердце, это всем было известно. Его буквально бросали под пули, это был тонкий расчет.

— Убирают понемногу, — сгорбясь, Николай Николаевич сел за контрольный стол.

Анечка глядела на него сострадающе. Была она маленькая, чернявая, один глаз немного косил, а когда она волновалась, косил сильнее.

Николаю Николаевичу было тяжело на нее смотреть, и он презирал себя за это, так как знал, что она из-за него мучается. Здесь было больше чем сострадание, здесь было наворочено столько комплексов, что мороз драл по коже: когда-то Калерия Ивановна «на полном серьезе» собиралась их переженить; надо было видеть, как Анечка стыдилась Николая Николаевича, ей то и дело приходилось, закрыв лицо руками, убегать в туалет, потому что Калерия Ивановна начинала ее в глаза расхваливать перед Николаем Николаевичем — мол, и тихая она, и домовитая, а главное, душа у нее хорошая, неиспорченная душа... А если, мол, и есть у нее один дефект, то у самой Калерии Ивановны их десятки, и если она все-таки не вышла замуж, то совсем не по причине этих дефектов, а даже наоборот.

Николай Николаевич мог себе предст^ шть, как переживает Анечка, потому что ему самому ото всех этих разговоров сниться начало, что ему предлагают жить со слоновой черепахой: мол, и тихая она, и домовитая, а главное, душа у нее, у черепахи, добрая.

Остановить Калерию Ивановну было так же трудно, как, скажем, прекратить январские холода, и в этом деле особенно, потому что знала она, да и скрыть этого Анечка не умела, одну важную про Анечку вещь. Как-

то раз Николай Николаевич сам имел случай видеть, как Анечка целовала футляр от его очков.

Много слез было пролито Анечкой и много снов пересмотрено Николаем Николаевичем, прежде чем Калерия Ивановна от своего намерения отказалась. Но уж если раньше не любила она одного Николая Николаевича, то теперь невзлюбила и Анечку, обращаясь с ней как с падчерицей, а временами и хуже того.

Перестань ты тут бледнеть, ради бога, — грубо сказал Николай Николаевич Анечке, — ну что ты тут передо мной бледнеешь?

Жалко мне тебя, — Анечка всхлипнула и отвернулась. — И зачем ты вообще с ней связался? «Доступ, доступ», и все споришь, споришь... Я, конечно, не могу судить, но, по-моему, она не очень хорошая женщина. Даже если хочет добра, все равно у нее как-то по-злому выходит. А тебе она добра не хочет.

А ты мне хочешь добра?

Хочу, — сказала Анечка тихо и потупилась.

Ну так и не отпевай меня, — сказал Николай Николаевич сердито. — Я ее ненавижу и буду с ней бороться всю жизнь. Уволит — у крыльца стоять буду, чтобы стыдно ей было на работу ходить.

Анечка искоса посмотрела на Николая Николаевича, и во взгляде ее была такая потрясенность, такое обожание, что Николай Николаевич совсем ободрился.

Да что, в конце концов, — он покраснел и вскочил из-за стола, — управы на нее, что ли, нету? Люди кругом! Если хочешь знать, я выйду сейчас в зал и обращусь прямо к читателю! Не для себя живем!

Нет! — испугалась Анечка. — Не надо, пожалуйста! Ну прошу тебя, не надо!

Николай Николаевич снисходительно посмотрел на нее и пожал плечами. Всем известно было, что Анечка до смерти боялась читателей. Она пряталась от них, как могла, и, если бы это было возможно, вообще не показывалась бы им на глаза. Поэтому и на контроль ее не сажали. Пробовали сначала, но она, как только входил читатель, в панике убегала за стенды. Поэтому вся работа ее заключалась в том, что она молча уносила и расставляла книги.

—Боишься! — насмешливо сказал Николай Николаевич. — Страшнее кошки зверя нет. А я возьму и пойду. Прямо сейчас!

Боже мой, как встрепенулась Анечка, как она кинулась к дверям в своем синем рабочем халатике!

—Не ходи, умоляю! — жалобно вскрикнула она. — Не пущу! Да там и нет сейчас никого! Не ходи!

У нее было такое бледное лицо, что Николай Николаевич озадаченно остановился.

Ну что ты так волнуешься? — примирительно сказал он. — Не в клетку же с тиграми иду.

Хуже! — с горячностью проговорила Анечка, раскинув руки поперек дверей. — Ты не в себе сейчас, не понимаешь, что делаешь. Поймешь — будет стыдно.