Чтение онлайн

— Извини. Это уже политика, здесь я молчу.

— Ладно. Когда вы получили порошки?

— После таможенного контроля.

— Вместе с Гоголем?

— Да.

— И записки он вам тоже вернул?

— Они лежали в той же сумке, что и статуэтка. Он сказал, что это записки старого маразматика, которые никому не нужны.

— Где они сейчас?

— У Базиля. Я пыталась их прочесть, но по-немецки… Поэтому отдала Базилю.

Опять Типограф!

— А он читает по-немецки?

— Да. Он начал читать и сказал, что ерунда. Все-таки жалко, что мы с тобой в разных лагерях. Завтра ты уедешь?

— Да.

— Тебе нужна помощь?

— Нет.

— Подумай.

Я покачал головой.

— Тогда пойди рассчитайся с барменом.

Я все понял. Поднялся, подошел к бару, расплатился. Когда вернулся, Лиды уже не было.

Чертовщина какая-то. Пичугин знал, что перевозом статуэтки и записок в Женеву из Браззавиля занимается аппарат ЦК, то есть они представляют какой-то интерес. Но он их спокойно отдает, не пытаясь как-либо использовать. Что должно было произойти, если бы я привез статуэтку в Женеву? Я был обязан положить ее в банк. И не просто в банк, а в банк с сомнительной репутацией. Лиде Пичугин сказал, что весь груз предназначен для какого-то нашего дипломата в Женеве. Странно, но допустим. Когда Москва узнала, что статуэтка исчезла, мне приказали не жалеть денег и найти ее. Про записки ни слова. Значит ли это, что статуэтка — главное, а записки — просто наполнитель? Или они уверены, что бумаги по-прежнему внутри? Уж больно всё не складывается. Если статуэтка предназначается нашему дипломату, почему я должен был положить ее в банк? Скорее всего, из банка ее взял бы кто-то другой. Американский журналист? Маловероятно.

Из русских писателей американцы знают только Достоевского, наиболее образованные еще Толстого. Но не Гоголя! Что-то не так. И записки… Что там в них? Типограф сказал, что ерунда. Когда я у него был, он мне ничего о них не говорил. Это понятно. Но теперь расскажет. И отдаст записки.

— Машина подана, месье «как вас там».

Передо мной стояла улыбающаяся Кики.

— Ты быстро.

— Куда прикажете доставить?

— Сначала к Базилю, потом к тебе домой.

— А может быть, по-другому? Сначала ко мне домой и никогда к Базилю?

Откровенно говоря, я тоже предпочел бы этот вариант. После сегодняшнего дня хотелось мирной и спокойной ночи. Но надо было закончить дело.

— И все-таки начнем с Базиля. Где твой «Мерседес»?

— У бара на площади.

— Пошли.

Я повел ее в сторону мужского туалета и галантно предложил зайти внутрь.

— Неожиданно и любопытно, — прокомментировала юная художница.

Я подвел ее к открытому окну.

— Сюда.

— Теперь поняла.

Мы выскочили на улицу, пересекли площадь и забрались в кикину антилопу.

Отъехав пару километров, Кики завернула на узкую улицу и подрулила к магазину со светящейся рекламой «Кондитерская».

— Надо купить что-нибудь к кофе.

Она выключила зажигание. Вокруг никого не было. Она придвинулась о мне:

— Здесь тихо.

И поцеловала меня в щеку:

— Ты похож на Кэри Гранта. Молодого.

— А ты похожа на себя саму, и это совсем неплохо.

Я обнял ее и правой рукой осторожно расстегнул две верхних пуговицы платья. Она не сопротивлялась. Убедившись, что бюстгальтером молодое дарование себя не обременяет, я нырнул ладонью внутрь, но на этот раз она среагировала, выудила мою руку и уложила на приборную доску.

— Потом.

«До чего у нее сильные руки», — подумал я и с удовлетворением заметил, что застегивать пуговицы она не стала.

— Ты сильная, с тобой не справишься!

— Я была чемпионкой по плаванию, в трех видах. Еще есть вопросы?

— Почему твою тетю зовут Высокой табуреткой?

— У нас в городе живет Франсуаза Саган. И к ней ездит в гости наш президент, Миттеран. А он большой специалист по дамской части. Ну, и мою тетю не обошел. Так она всем теперь рассказывает, что он ее… на высокой табуретке.

В это время дверь магазина открылась, оттуда вышли две дамы. Кики отодвинулась:

— Посиди здесь. Я быстро.

Вернулась она действительно быстро. В руках у нее была коробка.

— В этой кондитерской очень хорошие пирожные. Ты по-прежнему хочешь к Базилю?

— Сначала к Базилю.

В доме, где располагался офис Типографа, на втором этаже слева горел свет. Я прикинул: в доме два подъезда, позавчера я входил в дальний. Свет горит именно у Типографа.

— Заезжай во двор. Останови здесь.

— Ты надолго?

— Пять минут, не больше.

Я вышел из машины, обогнул дом. Свет действительно горел в том окне, где должен быть офис Типографа.

Я вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, хотел постучать, но по обитой искусственной кожей двери стучать бесполезно. Я толкнул ее. Она открылась.

Типограф сидел в кресле спиной к двери. Руки его были привязаны к подлокотникам тонкой белой веревкой.

— Эй!

Типограф не двигался. Голова его была опущена.

Я подошел ближе: закрытые глаза, бледное восковое лицо, ноги тоже привязаны к стулу, на обнаженных до локтей руках — запекшаяся кровь, ожоги. Перед смертью его пытали. На всякий случай я попробовал прощупать пульс — мертвое безжизненное запястье.

Ярко светила люстра, визитные карточки были по-прежнему аккуратно разложены на овальном столике, на полках порядок. Я подошел к стенному шкафу, вынул из кармана платок и, касаясь ручек платком, открыл несколько ящиков — бумаги, счета. Потом поискал глазами сейф. Нашел не сразу, за письменным столом, почти на уровне пола. Дверца сейфа оказалась открытой. Заглянул внутрь: пусто.

Я прошелся по комнате. На круглом столе в углу — кипа бумаг. И я сразу заметил рукопись. Десять-двенадцать страниц, исписанных аккуратным мелким почерком. По-немецки. Скорее всего, это то, что я ищу.

И в этот момент я услышал скрип тормозов. Внизу, рядом. Я подбежал к окну. Две полицейские машины остановились около подъезда. Похоже, я в ловушке.

Я сунул рукопись в карман и выскочил из комнаты, прислушался. Внизу заскрипела дверь, там уже полицейские.

Стараясь не шуметь, я начал осторожно подниматься на третий этаж. Свет от уличного фонаря проникал через треугольные окошки в пролетах лестницы, и я мог легко ориентироваться. Обе двери на третьем этаже, солидные, с металлическими табличками, как и можно было предположить, оказались запертыми. Я осмотрелся и увидел узкую лесенку типа пожарной, ведущую вверх, не достающую до пола. Я подпрыгнул, подтянулся, поднялся по ступеням и уперся головой в люк.

«Выход на крышу», — решил я.

Действительно это был выход на крышу.

На мое счастье, она оказалась плоской. Я прошел ее с одного конца до другого. Два люка. Один, через который я влез, другой, скорее всего, во второй подъезд.

«Воспользоваться другим подъездом нельзя, — сообразил я. — Выйду прямо на полицейских».

Я пытался найти пожарную лестницу. Опять обошел крышу и обнаружил лестницу на стороне, обращенной к пустырю. Она начиналась метра на два ниже карниза: нужно повиснуть на руках и попытаться попасть на узенькую ступеньку ногой. Я лег на крышу, посмотрел вниз. Был бы моложе — и то не рискнул. Альпинист я никудышный.