Чтение онлайн

— И я тебе сказал, возлюбленная сестра моя, что для трудов о Господе нет ни старых, ни слабых.

— Объясни тогда, святейший, чего ждёшь ты?

— Так слушай и отвечай мне искренно...

— Я готова, святейший...

Патриарх помолчал немного и тихо заговорил:

— Теперь в Киеве восходит лучезарное солнце правды, и ты гордиться можешь, что первый светоч веры принесён был тобою и твоим мученически убиенным супругом, князем Аскольдом...

Воспоминание о пережитом вызвало невольные слёзы на глазах Ирины.

— Не вспоминай об этом, святейший, — потупилась она, — молю тебя, не вспоминай.

— Страдаешь ты? — с участием спросил он.

— Стараюсь и забыть не могу... Кровоточит всё ещё рана... Боюсь вспоминать о прошлом...

— Напротив того, вспоминать нужно... Кто помнит прошлое, тому легче в настоящем... Так вот... Как бы хорошо было и сколь велика бы была заслуга того, кто решился бы утвердить светоч великой истины над погибающей в кромешной тьме язычества землёю. Понимаешь ли ты, что я говорю тебе?

— Смутно, святейший.

— Ты должна утвердить великий светоч.

— Я?

— Да, ты...

Патриарх строго глядел на растерявшуюся инокиню.

— Святейший, — послышался дрожащий голос Ирины, — но как можно совершить то, что ты желаешь?

— Тебе должно покинуть сей монастырь...

— Покинуть?!

— Прежде всего и отправиться в Киев.

— Но что я могу сделать там?

— Многое...

— Я? Умирающая старуха!

— Слушай... В Киеве живёт теперь мать киевского князя Святослава, она, как нам известно, обуреваема искренним желанием познать истину, но некому обратить её к великому свету Христову... Понимаешь ли теперь?

— Немного...

— Горда эта княгиня, и нет в земле славянской никого ей равного, чтобы мог говорить он с нею, как с равною. Между тем почва подготовлена уже для благодатного посева. Стоит только всколыхнуть её, и она даст обильный плод в вертограде Христовом.

Ирина молчала смущённая и растерянная: она не знала, что отвечать.

— Что же ты молчишь? — возвысил голос патриарх. — Я жду твоего ответа. Или не люба тебе моя речь? Или не хочешь ты потрудиться для Господа? Вспомни, что душу спасаешь ты от когтей диавола, в которых находится она... Мало одной молитвы, нужен и подвиг, сказано: вера без дел мертва... Пожалей свою душу, прими подвиг многотрудный... И славный подвиг. Этим подвигом и службу великую сотворишь... Ты докончишь начатое твоим супругом-мучеником святое дело, и весь мир будет вспоминать тебя... Ты слышала? Так ответь, принимаешь ли подвиг? Пойдёшь ли ты на Днепр к киевской княгине?

Ирина едва держалась на ногах, так велико было овладевшее ею волнение.

— Принимаешь ли подвиг? — опять раздался вопрос. — Совершишь ли его, пойдёшь ли в Киев?

— Принимаю, пойду! — раздался наконец покорный ответ Ирины.

Лишь только получено было согласие Ирины отправиться в Киев, сейчас же началась подготовка миссии на берега Днепра. Нужно было прежде всего избрать заместителя умершему настоятелю киевской христианской общины. Он должен был быть не только вероучителем, но и дипломатом. Выбрать достойного взялся сам патриарх. Он приказал объявить по всем монастырям и церквам, чтобы те из священников или учёных иноков, которые желают отправиться в варварские страны на севере, являлись к нему для беседы, и в патриаршие покои на зов патриарха сошлось множество духовных лиц, готовых к подвигу среди язычников.

Феофилакт с каждым беседовал подолгу.

Наконец нашёлся иерей, подходящий, по мнению патриарха, для свершения великого дела.

Его звали Григорий; он по происхождению был славянин, но юность и зрелые свои годы провёл в Византии. Патриарх долго испытывал его и убедился, что он вполне отвечает всем его требованиям.

Вскоре назначен был день отплытия.

Сам патриарх, императрица Елена, наследник престола Роман вместе с пышной свитой явились проводить отправляющихся в дальний путь.

— Возлюбленные мои, — говорил отъезжающим Феофилакт, — уходите вы в страны варварские, и Единый Господь вам защита во всех тех опасностях, которые ожидают вас там. Не может быть у вас надежды на людскую помощь, надейтесь только на Господа, надейтесь и помните, что, как бы вы мало ни сделали, ваше дело будет зерном, брошенным в почву. Зерно же не возродится, если не умрёт, — помните эти великие слова и идите смело. Господь будет с вами, ибо вы свершаете Его святое дело. Чувствую я, что не дождусь вашего возвращения, ибо бремя прожитых лет низводит меня к гробу моему, но до последнего вздоха буду вас помнить и молиться за вас. Идите же, возлюбленные, да хранит вас сила небесная от бурь морских, от злобы человеческой, Бог Всемогущий не оставит вас, своих трудников...

В Киеве не ждали византийского посольства.

Часто в Киев приходили ладьи с разными «гостями», и киевляне так привыкли к их появлению, что не обращали внимания, если на Днепре появлялась незнакомая ладья, струг или караван из ладей и стругов. Всем было известно, что пришедшие ладьи остановятся в определённом месте, пошлют к князю или княгине Ольге извещение о своём прибытии и лишь после этого откроют торг, если на то последует княжеское соизволение.

На этот раз киевляне узнали, что нет на ладьях ни золота, ни камней самоцветных, ни кувшинов с душистым вином, какого не умели варить в странах славянских, ни пурпурных, ни парчовых тканей. Однако богатейшие дары были посланы прибывшими в княжьи палаты. А вскоре после этого узнали киевляне и о том, кто прибыл к ним из-за моря.

— К христианам жрец их Бога прибыл! — пошёл толк по Киеву.

Христианская община в Киеве разрасталась.

Ольга, которая в виду частых отлучек Святослава, оставалась правительницей, было известно, что христианство распространяется в Киеве, но она не была против этого.

Шло время, уходила не только молодость, но и зрелые годы, а мудрая княгиня всё не чувствовала себя счастливою... Душевное равновесие её никак не могло восстановиться...

Весь её внутренний мир, прежний, языческий, был ниспровергнут, разбит вдребезги, и на его месте ещё не возник новый, который заменил бы собой прежний...

Ольга чувствовала лживость верования в Перуна, Волоса, Дажбога, и в то же время ей всё ещё жаль было расстаться с ними. Ведь это значило забыть прошлое, а в прошлом у княгини были отрадные, дорогие мгновения. Прошлого было жаль, а между тем в нарождавшемся настоящем тоже были отрадные, светлые мгновения. Как легко себя чувствовала тоскующая княгиня, когда ей читали святую книгу. Новые, дотоль неведомые миры открывались перед нею. Ольга чувствовала, что до этого она была слепою и только теперь начинала прозревать. Но врождённое недоверие, ещё более развившееся при близком знакомстве с жизнью, толкало её на путь сомнений...

Ольга вызывала для бесед варяжских скальдов, и они пели ей саги об Ассах-небожителях, об Одине, повелителе богов Асгарда, о Торе гремящем, о любвеобильной Фрейе, о жизнерадостном Бальдере...

Однажды ей сообщили, что в Киев прибыли, направляясь в Ильменские земли, люди, которые уверяли, что их Бог Единый, Всемогущий и что христиане называют своего пророка сыном их Бога.

Это заинтересовало Ольгу, и она приказала привести к себе пришельцев.

Они оказались евреями, пробиравшимися с северных берегов Африки на далёкий готский берег, чтобы устроить там свои торговые склады.