Чтение онлайн

Отец, кажется, онемел и даже задержал дыхание, словно не мог поверить, что я действительно повысила на него голос. Но у меня больше не было сил и времени на то, чтобы пытаться и дальше убеждать его, поэтому я просто развернулась и побежала прочь из нашей столичной резиденции. Ни прошлое женщины по имени Ева, ни отношения отца с предыдущим императором меня сейчас не интересовали.

Руперт – вот что сейчас было важно.

Руперт. Отец сказал, что он знал обо всем, он знал, что император безумен. Я чувствовала себя бесконечно обманутой, преданной, потому что считала отца самым нравственным человеком из всех, а он!.. Допустим, он боялся пойти против императора. Но почему тогда не подчинился Руперту?!

– Ру-уп…

Моя рука, сжимавшая ручку магиреты, дрожала. Вместо нее я ясно видела тонкую сухую ладонь Руперта. Он прилаживал оторванную руку мертвой женщины к плечу, и его пальцы тоже мелко подрагивали. Если это действительно его мать… то разве может один человек быть так жесток с другим?!

Послушность Руперта императору вызывала у меня ужас. Она не наводила на мысли о почтительном сыне, о нет, – это была безнадежная, тупая покорность, как у старой собаки, которая привычно укладывается на полу у ног злого хозяина.

Руперт лежал, уткнувшись лбом в холодный мрамор пола, и мне тоже передалась часть этого холода. Император прижимал его голову к полу своей огромной рукой – и, прежде чем я успела осознать, что это вовсе не рука, а нога, он со всей силы пнул принца.

Руперт отлетел в сторону, ударился о стену и остался лежать на полу. Я не могла чувствовать его боль, но меня трясло от негодования за нас обоих. Меня никогда в жизни так не унижали. А император, ссутулившись, стоял посреди темной комнаты и хихикал, словно утратил последние крохи разума.

– Смотри! – визгливо велел он Руперту.

Принц поднял голову. Кровь из рассеченной головы заливала ему глаза, и я рефлекторно сморгнула, хотя понимала, что это не поможет мне видеть лучше.

– Да, ваше величество, – спокойно произнес Руперт.

Мороз пошел по коже от его спокойствия. Он словно не испугался. Конечно, недаром говорят, что человек – самое приспосабливающееся животное на свете… Но человек ли он вообще, если смог привыкнуть к такому кошмару?

Император подошел к женщине, лежавшей, словно кукла, поперек кровати. Ее ноги – длинные, белые, без единого шрама или синяка, были изогнуты так неестественно, что ходить на них она бы уже не могла.

Я вспомнила эту женщину из своей прошлой жизни: ее красивое, словно кукольное, лицо всегда можно было увидеть подле императора на светских приемах. Я вдруг поняла, что никогда не видела, как она стояла. И она никогда не танцевала – ни с императором, ни с Рупертом, – а только молча и безучастно сидела на одном месте. После того как Руперт занял трон, она больше никогда не появлялась на людях.

Глаза Евы были открыты, но смотрели в пустоту, как у мертвеца. Похоже, она и впрямь была полутрупом. Внезапно из полуоткрытого рта вырвался жуткий вопль, и меня затошнило от ужаса. Все выглядело так, будто в своем беспамятстве Ева вдруг осознала, что с ней собирались сделать, и пришла в смятение.

Я мысленно умоляла Руперта закрыть глаза и не смотреть, но он упорно глядел на творившуюся перед ним мерзость, не отворачиваясь и даже, кажется, не моргая. Наконец раскрасневшийся император обернулся к Руперту.

Какое-то время Руперт смотрел не отрываясь на белую ногу своей матери, торчавшую из-под одеяла. Мы с ним делили одно зрение, но не чувства, и я не знала, что у него на уме. Наконец, не выдержав молчания, император сполз с постели и шагнул к Руперту. Я знала, что он не может меня коснуться, и все равно задрожала от ужаса, когда он приблизился.

– Небось, спишь и видишь, как займешь мой трон? – с явной издевкой спросил он, заглядывая Руперту в глаза. – Что, не терпится?

Руперт молчал. А император, видимо, принял его молчание за согласие и засмеялся:

– Мамку променял на трон! Что ж, отдам. Все равно вы трое не мои, так какая разница кому!

Руперт молча смотрел на ноги своей матери, на которых подрагивали пальцы. Последние конвульсии мертвого тела и безмерная жажда власти – вот как он стал принцем: среди страданий, которые невозможно выразить никаким языком.

Когда Руперт посмотрел мне в глаза в своем отражении в оконном стекле, я отвернулась, не в силах вынести его взгляд. Молчаливый свидетель был все равно что соучастником. И я наконец поняла, чего подспудно боялась все это время: что Руперт окажется не бессердечным злодеем, а жертвой обстоятельств.

Так и вышло.

Над Рупертом довлела большая, чем он сам, и гораздо более страшная сила. А мой отец – о, он был виновен в том, что оставался молчаливым свидетелем того, во что следовало вмешаться. Мое сердце все еще полнилось тоской и гневом, но теперь мне не на кого было их направить: моя ненависть описала круг и вернулась ко мне. К Руперту я испытывала так много разных чувств, что уже не понимала, что из этого мне должно ощущать, а что нет.

– Ох, ваше высочество… – тихо проговорила я, словно пробуя эти слова на вкус.

Что же мне с вами делать?

Я едва помнила, как вернулась во дворец. Магирету мне пришлось бросить на полдороге, так жутко она начала скрипеть – вероятно, окончательно сломалась оттого, как упорно я жала на рычаг ускорения. Выскочив из нее, я побежала на своих двоих, отчаянно пытаясь при этом сохранять достоинство.

Когда я, задыхаясь от быстрого бега, ворвалась во дворец Руперта, он был тих и безлюден, будто дом с привидениями. Казалось, во всем здании не было ни одного человека – видимо, Руперт прогнал всех слуг. Даже мне, привыкшей к уединенности этого места, оно сейчас казалось чересчур мрачным и заброшенным.

Пока я бежала, не могла ни о чем думать – мне хотелось поскорее увидеть Руперта. Но когда я оказалась на месте, то внезапно поняла, что мне не хватит духу встретиться с ним лицом к лицу. Я совсем не хотела утешать его. Да и что такого я могла сказать, чтобы разделить с ним горе?

Равнодушие моего отца к трагедии матери Руперта не могло заставить меня жалеть самого принца или чувствовать себя виноватой перед ним. Не настолько я была добрым человеком, чтобы брать на себя отцовские грехи. Просто это все оказалось так ужасно. Я задыхалась от одной мысли о том, что один человек способен на такую запредельную жестокость по отношению к другому. О чем думал Руперт, пока выживал в этом аду? Как он вообще сумел пережить такое страшное насилие и не сломаться?

Медленно переставляя свои внезапно отяжелевшие ноги, я брела по дворцу, высматривая Тори. Как хорошо было бы, окажись она сейчас рядом с принцем. Бывало, она играла в саду с енотом, и стоило Руперту завидеть издалека ее хорошенькую русую головку, как он сразу начинал улыбаться. Принца словно успокаивало одно ее присутствие, что сейчас было ему необходимо.

Однако первым, кого я увидела, был Руперт, и он был один, без Тори. Он сидел сгорбившись на полу своей спальни, в углу, и медленно поднял голову на звук отворяемой мной двери. На первый взгляд Руперт выглядел как всегда: его лицо, гладкое, словно у дорогой фарфоровой куклы, было бесстрастным, грудь не вздымалась от сдерживаемых рыданий, а в глазах не дрожали слезы. Он просто казался совершенно неподвижным, словно уголек, случайно вылетевший из камина и теперь беззвучно угасающий на каменном полу.