Чтение онлайн

Дом Суриковых в Красноярске.

Акварель В. И. Сурикова

Первое, что у меня в памяти осталось, – рассказывал он, – это наши поездки зимой в Торгошинскую станицу. Мать моя из Торгошиных была. А Торгошины были торговыми казаками – извоз держали, чай с китайской границы возили от Иркутска до Томска, но торговлей не занимались. Жили по ту сторону Енисея – перед тайгой. Старики неделеные жили. Семья была богатая. Старый дом помню. Двор мощеный был. У нас тесаными бревнами дворы мостят. И иконы старые, и костюмы. Самый воздух казался старинным. Сестры мои двоюродные – девушки, совсем такие, как в былинах поется про двенадцать сестер. В девушках была красота особенная: древняя, русская. Сами крепкие, сильные. Волосы чудные. Все здоровьем дышало. Трое их было – дочери дяди Степана – Таня, Фаля и Маша. Рукоделиемъ они занимались: гарусом на пяльцах вышивали. Песни старинные пели тонкими, певучими голосами. Помню, как старики Федор Егорыч и Матвей Егорыч под вечер на дворъ в халатах шелковых выйдут, гулять начнутъ и «Не белы снеги…» поют. (Они были из крестьянской ветви Торгашиных, начиная с прадеда Андрея Константиновича, записанного из казачьего сына в крестьяне (см. родословную Торгашиных).) А дядя Степан Федорович (Торгашин Степан Федорович (1810-?), родной брат матери художника, послужил натурой для чернобородого стрельца в картине «Утро стрелецкой казни», а его жена, Евдокия Васильевна, позировала для головы боярыни Морозовой. Они вышли из потомственной ветви Торгашиных, из линии Федор – отец, Егор – дед, Иван – прадед, Андрей – пращур, Константин – прапращур, Роман – прапрапращур, Яков – прапрапра-пращур, Петр – прапрапрапрапращур (см. родословную Торгашиных)) с длинной черной бородой. Это он у меня в «Стрельцах»– тот, что, опустив голову, сидит, как агнец жребию покорный.

Там старина была. А у нас другое. Дом новый. Старый Суриковский дом, вот о котором в истории Красноярского бунта говорится, я в развалинах помню. Там уже и не жил никто. Потом он во время большого пожара сгорел. (Художник неточен. Дом казаков Суриковых, упоминаемый историком-архивистом Н. Н. Оглоблиным в статье «Красноярский бунт 1695–1698 годов», сгорел 26 июня 1773 года. Суриков мог помнить старый дом по Болынекачинской ул. (ныне ул. Марковского), во второй куртине-квартале, по левую сторону, под № 77, построенный в конце XVIII века, перешедший по наследству от прапрадеда художника Петра Васильевича Сурикова к его старшему сыну Степану, или дом своего прадеда Ивана Петровича на той же улице, но «в третьей куртине», по правую сторону, под № 173, однако не наследственный, а приобретенный им самим у крестьянина Тихона Пьяненкова. Оба эти дома сгорели во время пожара Красноярска 17–18 апреля 1881 года.) А наш – новый был. В 30-х годах построенный. В то время дед еще сотником в Туруханске был. Там ясак собирал, нам присылал. Дом наш соболями и рыбой строился. (Дом Суриковых по ул. Благовещенской, 76 (ныне ул. Ленина, 98), в котором родился художник, – деревянный, двухэтажный, под железной крышей, был построен в 30-х годах XIX века. Семья Суриковых обычно занимала нижний этаж его. В настоящее время здесь Музей-усадьба В. И. Сурикова. Василию Ивановичу Сурикову (1786–1836), дяде художника, была отведена земля «по Благовещенской улице в смежности с домами, идучи со двора по правую руку урядника Енисейского городового казачьего полка Максима Теряева, а по левую того же полка сотника 10-го класса Михаила Вкована длиннику по улице восемнадцать (18) по поперечнику внутри куртины тридцать шесть (36) линейных сажень…»

Мать художника Прасковья Федоровна в своем доме по ул. Благовещенской, 76.

На стене автопортрет Сурикова 1889 года

Ответственный за сбор ясака традиционно получал от ясачного населения так называемые поминочные соболя «в почесть». Кроме того, можно было и приторговывать с выгодой. На неэквивалентной торговле, когда обмен не по себестоимости плюс надбавки, обогащали издавна енисейских купцов.) Тетка к нему ездила. Потом про северное сияние рассказывала. Солнце там, – говорит, – как медный шар. А как уезжала, дед ей полный подол соболей наклал. Я потом сам в тех краях был, когда остяков для Ермака рисовал. Совсем северно. Они совсем как американские индейцы. И повадка, и костюм. И татарские могильники там столбами, курганами называются. (В Енисейском округе курганов нет. Курганы художник видел в хакасских степях, когда ездил лечиться кумысом от туберкулеза в 1873 году.)

«Иконы перед праздником льняным маслом натира ли, а ризы серебряные – мелом».

Этюд В.И. Сурикова

Комнаты у нас в доме были большие и низкие. Мне, маленькому, фигуры громадными казались. Я, верно, потому всегда старался в картинах или горизонт очень низко поместить, или фону сделать поменьше, чтобы фигура больше казалась. Подполье у нас в доме было полно казацкими мундирами еще старой, екатерининской формы. Не красные еще мундиры, а синие, и кивера с помпонами…

Помню, еще мальчиком, как войска идут – сейчас к окну. А внизу все мои сродственники идут командирами: и отец, и дядя Марк Васильевич, и в окно мне рукой грозят. Помню, он сказал раз: «Сшейте-ка Васе шинель, я его с собою на парад буду брать». Он на таких дрожках с высокими колесами на парад ездил. Сзади меня посадил и повез на поле, где казаки учились пиками. Он из простых казаков подвигами своими выдвинулся. А как человек был простой. Во время парада баба на поле заехала, не знает, куда деваться, а он ей: «Кума, кума, куда заехала?» Широкая натура: заботился о казаках. Очень любили его. (Александр Степанович Суриков (1794–1854) был из старшей казачьей ветви красноярских Суриковых, идущей от Степана Петровича (1746-?), имевшего от двух жен 12 детей. По исповедным росписям прослеживается его продвижение по службе: 1815 год – капрал, 1825 год – сотник в ранге коллежского регистратора 14-го класса чинов, 1829 год – коллежский секретарь 10-го класса чинов в должности атамана Енисейского казачьего полка. Отличался огромной физической силой. Однако остров Атамановский, о чем позже скажет художник, имел свое название раньше описанного события.)

Сестра Сурикова Екатерина с мужем Сергеем Виноградовым, 1866 г.

А из самых ранних впечатлений помню еще, как мать мне на луну показывала: я глаза и рот различал. Помню тоже, как мать меня в баню через двор на руках носила. А рядом на дворе у казака Шерлева медведь сидел на цепи. Он раз повалил забор и, черный, при луне на столбе сидит. Мать закричала и бросилась бежать.

Мать моя удивительная была. У нее художественность в определениях была: посмотрит на человека и одним словом определит. Рисовать она неумела. Но раз нужно было казацкую шапку старую объяснить, так она неуверенно карандашом нарисовала: я сейчас же ее увидал. Вина она никогда не пила – только на свадьбе своей губы в шампанском помочила. Очень смелая была. Женщину раз мужеубийцу к следователю привели. Она у нас в доме сидела. Матери ночью понадобилось в подвал пойти. Она всегда все сама делала – прислуги не держала. Говорит ей: «Я вот одна, пойдем, подсоби мне». Так вместе с ней одна в пустом доме в подвал пошла, и ничего.

А настоящие впечатления природы начались у меня с шести лет, когда отца в 54-м году в Бузимовскую станицу перевели. (Основана деревня в 1646/7 году казаками.) Бузимо к северу от Красноярска 60 верст – целый день лошадьми ехали. Там мне вольно было жить. Место степное. Село. Окошки там еще слюдяные; песни, что в городе, не услышишь. Масленичные гулянья. Христославцы на Рождестве по домам ходили. Иконы перед праздником льняным маслом натирали, а ризы серебряные – мелом. Посты соблюдали. Мама моя чудные пирожки делала. В Прощеное воскресенье мы, дети, приходили у матери на коленях прощенья просить. В банях парились. Прямо в снег выскакивали. Во всех домах в Бузиме старые лубки висели, самые лучшие. Зимой мороженых рыб привозили. Осетры да стерляди в сажень (2,13 м). Помню, их привезут, так они в сенях прямо как солдаты стоят. Или я маленький был, что они такими громадными казались? У меня с тех пор прямо культ предков остался. Брат мой до сих пор поминовение о всех умерших подает. (Суриков Александр Иванович (1856–1930), родной брат художника, с которым в течение всей своей жизни вел переписку В. И. Суриков. Он не имел законченного образования: первоначально поступил в гимназию, вскоре перешел в уездное училище, которое не окончил. Впоследствии, сдав экзамен на первый классный чин (14-й – коллежского регистратора), служил в Красноярском губернском суде, занимал различные должности столоначальника, протоколиста, секретаря суда, архивариуса. В 1911 году вышел в отставку. Всю жизнь почти безвыездно провел в Красноярске. Был веселым, мягким, добрым человеком. Оставил воспоминания о брате [18] .)

Когда мой отец помер, мать на его могилу со всеми детьми ездила плакать. На могиле причитали по древнему. Мы с сестрой Катей все уговаривали ее, удерживали. (Екатерина Ивановна (1846–1898), первый ребенок от второго брака Ивана Васильевича. Вышла замуж за чиновника Сергея Васильевича Виноградова (?—1879). Серж, как его звал Василий Иванович, был другом художника. В 1894 году В. И. Суриков сделал по фотографии портрет Виноградова с сестрой Екатериной Ивановной).

Семья жила в с. Тесь Минусинского округа, где гостил В. И. Суриков.)

Верхом я ездить с семи лет начал. Пара у нас лошадок была: соловый и рыжий конь. Кони там степные, с большими головами, тарапаны. Помню, мне раз кушак новый подарили и шубку. Отъехал я, а конь все назад заворачивает. Я его изо всех сил тяну. А была наледь. Конь поскользнулся и вместе со мной упал. Я – прямо в воду. Мокрая вся шубка-то новая. Стыдно было домой возвращаться. Я к казакам пошел, там меня обсушили. А то раз я на лошади через забор скакал, конь копытом забор и задел. Я через голову – и прямо на ноги стал, к нему лицом. Вот он удивился, я думаю…

А то еще, тоже семи лет был, с мальчиками со скирды катались да на свинью попали. Она гналась за нами. Одного мальчика хватила. А я успел через поскотину перелезть. Бык тоже гнался за мной. Я от него опять же за поскотину, да с яра, да прямо в реку – в Тубу. Собака на меня цепная бросилась, с цепи вдруг сорвалась. Но сама что ли удивилась: остановилась и хвостом вдруг завиляла.

Мы мальчиками летом палы пускали, сухую траву поджигали. Раз пошли, помню, икону встречать, по дороге подожгли. Трава высокая. Так нас уж начали языки догонять. До телеграфных столбов дошло.

А охотиться я начал еще раньше, с кремневым ружьем, и в первый же раз на охоте птичку застрелил. Сидела она. Я прицелился, она упала. И очень я возгордился. И раз от отца отстал. Подождал, пока он за деревьями мелькает, и один в лесу остался. Иду. Вышел на опушку. А дом наш бузимовский на яру, как фонарь, стоит. А отец с матерью смотрят, меня ищут. Я спрятаться не успел, увидали меня. Отец меня драть хотел: тянет к себе, а мать к себе. Так и отстояла меня. У меня меткость глаза была: я сороке раз пулькой прямо в рот попал, всех изумил.