Чтение онлайн

До ушей залила ей кровь пышные щеки; она вся рванулась, прошептала:

– Пустите, голубчик, Василий Иваныч!
– и выбежала из беседки.

Он рук не удерживал, но вдогонку окликнул:

– Александра Ивановна!

Саня остановилась, вся трепетная.

– Уговор лучше денег! Никому ни гугу, пока я с папашей сам не переговорю... Может, ведь и коляску мне подадут.

Смущение Сани сменилось тихим смешком. Она подошла к нему, протянула руку и низко наклонила голову к его левому уху.

– Можно об одном спросить?

– О чем хотите, дитятко!

– Та дама... ваша знакомая или родня?

– Ту даму, - весело ответил Теркин, - вы больше никогда не увидите в жизни вашей!..

– Да?..

Ее губы чуть-чуть приложились к виску Теркина, и она еще быстрее, чем в первый раз, выбежала на аллею. Щеки горели огнем; в груди тоже жгло, но приятно, точно от бокала шампанского. В голове все как-то прыгало. Она не могла задержать ни одной определенной мысли.

И вдруг, около пятой или шестой липы, она встала как вкопанная. Холодок прополз по ней и отдался внутри. Все ей стало ясно. Это было предложение. И она дала согласие. Но как? Звонко, чуть не с хохотом, выпалила мужицкое слово: "люб".

– Ах, я несчастная!

Она схватилась рукой за ствол дерева: ноги у нее подкашивались.

Разве так дают свое согласие порядочные барышни?! Что он подумал?.. "Обрадовалась, матушка, что я тебя беру за себя. Ты нищей можешь остаться, а я хоть и разночинец, да миллионщик. Вот ты и закричала: "люб", точно в лото самый большой номер тебе вынулся!"

– Господи! Господи!
– шептала она растерянно.

Холодный пот выступил у нее на лбу, и даже в глазах у нее начало пестреть. Но это было не больше десяти секунд.

"Нет! Он не такой!" - радостно и убежденно вскричала она про себя и пошла скорой и легкой походкой к дому, не глядя перед собою.

– Александра Ивановна! Где вы пропали?

Ее остановил резкий мужской возглас. Первач преградил ей дорогу с руками, вытянутыми к ней. Он ими почти касался ее плеч.

– Николай Никанорыч!
– громко выговорила она, на ходу уклоняясь от него.
– Подите, скажите всем: Василий Иваныч что раз решил, того не изменит.

– Да что вы такая торжественная? Точно он вас чем осчастливил. Потеха!

– Он больше того сделал!.. Он меня от вас избавил... Прощайте!

Мимо террасы, где еще сидели за чайным столом, Саня пробежала во флигель рассказать обо всем няне Федосеевне.

Тихое и теплое утро, с мелкими кудрявыми облачками в сторону полудня, занялось над заказником лесной дачи, протянувшейся за усадьбой Заводное. Дача, на версту от парка, вниз по течению, сходила к берегу и перекидывалась за Волгу, где занимала еще не одну сотню десятин. Там обособился сосновый лес; по заказнику шел еловый пополам с чернолесьем.

Часу в седьмом утра на одной из недавних просек, уже заросших травой и мелким кустарником, на широком мшистом пне с оголенными корнями присели два пешехода, бродившие по лесу с рассвета.

Это были Теркин со своим подручным, Хрящевым.

Они условились накануне чем свет встать, отправиться в заказник пешком, натощак, и никого в доме не будить. Вчера вотчина Черносошных с этим заказником перешла во владение компании, и вчера же обручили Теркина с Саней.

Ему нужно было отвести душу в лесу. Хоть он и сказал Хрящеву: "произведем еще смотр заказнику", но Антон Пантелеич понял, что его патрону хочется просто "побрататься" с лесом, и это его особенно тронуло. Их обоих всего сильнее сблизило чувство любви к родной природе и жалости к вековым угодьям, повсюду обреченным на хищение.

Оба немного утомились, но ни голод, ни жара не беспокоили их.

Перед ними, через узкую прогалину, с тропкой вдоль ее, вставали могучие ели с синеющей хвоей. Иные, снизу обнаженные, с высохшими ветвями, казались издали соснами. Позади стены хвойных деревьев протянулась полянка, густо-зеленого цвета, а там, дальше, шли кусты орешника и рябины. Кое-где стройно и весело высились белые стволы берез. Вправо солнце заглянуло на прогалину, шедшую узкой полосой, и цвет травы переходил в ярко-изумрудный.

На нем остановился ласкающий взгляд умных и смешливых глазок Антона Пантелеича, он указал Теркину на эту полосу пухлым пальцем правой руки:

– Мурава-то какая, Василий Иваныч, точно совсем из другого царства природы! Что солнышко-то может выделывать... И какая это красота - ель!.. Поспорит с дубом... Посмотрите вот хоть на сего исполина! Что твой кедр ливанский, нужды нет, что не дает таких сладких орешков и произрастает на низинах, а не на южных высотах!

– На ель я сосны не променяю, - возразил Теркин и боковым приятельским взглядом поглядел на "созерцателя".

– Ах нет! Не скажите, Василий Иваныч! Сосна, на закате солнца, тоже красавица, только ей далеко до ели. Эта, вон видите, и сама-то шатром ширится и охраняет всякую былинку... Отчего здесь такая мурава и всякие кусты, ягоды? Ее благодеяниями живут!.. А в сосновом бору все мертво. Правда, идешь как по мягкому ковру, но ковер этот бездыханный... из мертвой хвои, сложился десятками лет.

– Нужды нет, Антон Пантелеич! Сосна - царица наших хвойных пород... Дом ли строить, мачту ли ставить... Поспорит с дубом не в одной красоте, а и в крепости... Она по здешним местам - основа всего лесного богатства. И дрова-то еловые, сами знаете, не в почете обретаются.

– Знаю, знаю! И полагаю, что это предрассуждение... Горят они слишком споро оттого, что в них смолы больше; но разве назначение таких вот великанов - топка? В них хватит жизни на век и больше. И все в тени их шатров цветет и радуется.

По краям просек и под их ногами, и вокруг елей, по густой траве краснели шапочки клевера, мигала куриная слепота, выглядывали венчики мелких лесных маргариток, и белели лепестки обильной земляники... Чуть приметными крапинками, точно притаившись, мелькали ягоды; тонкое благоухание подползало снизу, и слабый, только что поднявшийся ветерок смешивал его с более крепким смолистым запахом хвои.

Над их головами зашелестели листы одинокой осины, предвещая перемену в погоде. И шелест этот сейчас же распознал Хрящев, поднял голову и оглянулся назад.

– Наш приволжский тополь!

– Это осина-то?
– спросил смешливо Теркин.

– В чем же она виновата, что ее с Иудой Искариотским повенчали?. А какой трепет в ней... Музыка! И стройность! Не все же на хозяйский аршин мерить.

Эти слова могли показаться обидными Теркину. Хрящев даже покраснел и взглядом попросил в них извинения.